Двадцать три из них погибли, двенадцать пропали без вести, считай, тоже погибли, остались под завалами Аэропорта, как в братской могиле. Остальные двадцать пять из числа тех, чьи глаза буравили комбрига с шестидесяти портретов на стенах главного зала Украинского дома, в центре Киева, были ранены — кто тяжело, кто полегче. Некоторые до сих пор лежали в госпитале, двое были в коме.
Жена с ним не приехала. Сказала, слишком тяжело будет на эти фото смотреть. Она сохраняла беременность. Снова мальчик, как сказал врач.
— Может, девочка получится, когда ты воевать перестанешь, — улыбнулась она мужу.
— Наверное. Только не похоже, что эта война скоро кончится.
К моменту, когда в Киеве, наконец, открылась посмертная выставка работ американского военного фотографа Алексея Молчанова, Медведь уже командовал десантно-штурмовой бригадой.
Он задержался подольше у портрета Скерцо. Тот присел, опираясь на одно колено, на фоне разрушенного окна, в котором виднелся дымящийся силуэт сгоревшего танка, с автоматом на коленях и флейтой у губ. Глаза его были живые и веселые, как всегда. Вот сейчас он перестанет играть и отмочит какую‑нибудь свою хохму.
Он и отмочил в свой последний день. Он был единственным невредимым бойцом из горстки раненых, которых сепары взяли тогда в плен. Мог уйти с Алексеем и помочь ему нести Степана. Но отказался оставить раненых ребят и в отсутствие погибшего Доктора Айболита-Сергеича до самого конца помогал им, как мог: поил спиртом из своей фляжки, перевязывал головы, руки и ноги. Обыскивая его в ангаре с пробитой, как решето, осколками крышей, сепары среди прочего нашли у него в разгрузке флейту в чехле.
— Музыкант, что ли?
Скерцо молчал.
— Ага, понятно, еще один немой, — сказал командир сепаров Ваха, весь в черном, худой и дерганный. — А сыграй‑ка нам какую‑нибудь песенку, немой. Сыграй нам, падла, «Ще не вмерла...». Вдруг и правда оживет.
Сепары вокруг него засмеялись в голос. Скерцо безучастно посмотрел на Ваху, потом на остальных боевиков, сплюнул кровавую пену под ноги черному и медленно, словно по складам процедил:
— А идите‑ка вы, товарищи красноперые, на х...й со своими просьбами. Вакаримас ка?[201]
Промолчи Скерцо, остался бы жив. И увидел бы снова свою девушку, которая вернулась к нему, прислала смс, что любит и ждет.
Трудно сказать, что больше разъярило Ваху — предложенный киборгом маршрут движения или гортанные звуки незнакомой речи, — только он выстрелил Скерцо в живот четыре раза. Когда Скерцо умирал на холодном бетонном полу, ему в горло, еще живому, забили его любимую флейту.
Медведь смотрел на портрет, в веселые глаза погибшего друга, и губы его дрожали.
Ваха не надолго пережил свою жертву. Он вскоре погиб от пули снайпера на пороге лучшего ресторана в Красном Камне.






