ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Роман «Лабиринт» принадлежит перу старейшей японской писательницы Яэко Ногами (р. 1885 г.). Первое произведение писательницы было опубликовано еще в 1907 году. «Лабиринт» вышел в свет в Перевод с японского С.Г.Гутермана РЕДАКТОРЫ Н.И.НЕМЧИНОВА и Л.И.МИРОНОВА Художник Г.А.Кравцов Художественный редактор В.Я.Быкова Технический редактор Ф.X.Джатпиева Корректоры Р.М.Прицкер, К.И.Иванова Сдано в производство 2/VII 1963 г. Подписано к печати 25/Х 1963 г. Цена 1 р. 92 к. Зак. № 623. Цена 1 р. 67 к. Заказ № 624 ИЗДАТЕЛЬСТВО ИНОСТРАННОЙ ЛИТЕРАТУРЫ ОТ ИЗДАТЕЛЬСТВА Роман «Лабиринт» принадлежит перу старейшей японской писательницы Яэко Ногами (р. 1885 г.). Первое произведение писательницы было опубликовано еще в 1907 году. «Лабиринт» вышел в свет в 1952 году. Это — крупное реалистическое полотно, дающее широкую и яркую картину жизни Японии тридцатых — сороковых годов двадцатого века. События этих бурных лет оставили глубокий след в мировой истории, и к ним, вероятно, еще не раз будут возвращаться писатели разных стран. По широте охвата жизненных явлений и исторических событий, глубине социального и психологического анализа и значительности художественных обобщений «Лабиринт» может быть назван романом-эпопеей. Заглавие романа — «Лабиринт» — символично. В лабиринте непримиримых социальных противоречий запуталось японское буржуазное общество, запуталась правящая верхушка Японии, вступившая на путь военно-политических авантюр, которые привели страну к катастрофе. Из. лабиринта мучительно трудной, полной лишений и страданий жизни ищет выхода и прокладывает дорогу к лучшему будущему трудовой народ Японии. Лабиринт — это сложный мир душевных переживаний, идейных и нравственных исканий прогрессивно настроенной части буржуазной интеллигенции, которая стремится получить ответ на коренные вопросы жизни и определить свое место в борьбе народных масс за переустройство общественных отношений.

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Большие глаза с длинными, загнутыми кверху ресницами открылись еще шире, и в них появилось какое-то новое выражение.

Устремив взгляд куда-то вдаль, Тацуэ продолжала:

— Конечно, я не имею права так говорить. Ведь сама я даже ни разу толком не заглянула в книжки, которые вы мне рекомендовали. Я прекрасно знала, что происходит в нашем институте и даже в R. S. 13, и в то же время уклонялась от какого-либо участия. Но в тот день, когда перед воротами нашего института остановилась полицейская машина и прямо из аудиторий стали уводить моих однокурсников, я вернулась домой сама не своя. И, как водится, прежде всего набросилась на мать. Не будь я корыстолюбивой эгоисткой, меня, вероятно, постигла бы такая же участь. Но я не желала жертвовать своим личным счастьем ради рабочих и крестьян. Больше того, я не верила, что можно построить такой мир, где все будут счастливы. Я и-сейчас в это не верю. Но я всегда считала, что все вы совершаете подвиг, на который я неспособна, я завидовала вам: ведь у вас есть мечта, высокий идеал. Но, когда я убедилась, что все оказались слюнтяями, я почувствовала себя обманутой, и мне все стало противно.

Канно ткнул докуренную сигарету в пепельницу и, скрестив руки на груди, не перебивая, слушал Тацуэ. Со времени его возвращения в Токио такой разговор завязался у них впервые. После того что с ним произошло, родители Тацуэ сразу же и весьма недвусмысленно дали ему понять, что отныне он для них чужой. Об этом свидетельствовал и холодно-вежливый прием, который ему был оказан сегодня. Но Тацуэ по-прежнему держалась с ним дружески. Вместе с тем уверенность в собственном уме и красоте сделали ее за последние два-три года еще более строптивой и

капризной, и в любую минуту, среди, казалось бы, самой мирной и задушевной беседы, в Тацуэ могла вдруг пробудиться дерзкая надменность. Канно был удивлен, что она говорит с ним так откровенно, искренне и просто. Значит, она может быть и такой?

В детстве Тацуэ называли «лобастой». Ее гладкий чистый лоб действительно был великоват для ее красивого личика с правильными чертами. Глядя сейчас на этот лоб, который вдруг прорезали морщинки, на губы, сложившиеся в какую-то не свойственную Тацуэ горестную улыбку, Сёдзо думал о том, что она права. Пусть это разочарование светской барышни, но оно показывало, что беспринципность, дезертирство бунтарей-студентов произвело на всех, на все общество удручающее впечатление. Уже давно мысль эта занозой сидела в его душе. Когда он после всей этой истории вернулся к себе на родину, дома его обвиняли как раз в противоположном — что он якобы не покорился. Это было не совсем так, но у него язык не поворачивался что-либо возразить. Он молча выслушивал все жалобы и попреки, а душа у него разрывалась от тоски.