— А что, такие изделия сохранились?
— Вероятно, в каких-нибудь музеях они есть. Впрочем, вам, женщинам, только человеческой шкуры и не хватает. Мало вы изводите на себя лисиц, крокодилов...
— ...ящериц, змей, тигров, леопардов,— подхватила Тацуэ.— А года три назад за сим последовала бы тирада насчет того, что ради удовлетворения своих прихотей мы безжалостно выжимаем все соки у трудящихся и пьем кровь рабочих и крестьян?
Не вставая с кресла, Тацуэ дотянулась рукой до торшера, стоявшего за спиной Канно, и повернула выключатель. На высоком потолке с кессонами мореного дуба зажглась люстра, напоминавшая светильники в храме Нигацу Из-под ярко-розового шелкового абажура матовые лампы бросали круг мягкого света только на середину тридцатиметровой комнаты, оставляя углы затененными. Розовый свет мгновенно окрасил до пояса Тацуэ, подобно тому как луч прожектора неожиданно выхватывает из темноты главное действующее лицо на театральной сцене. Девушка, которая еще две-три минуты назад с таким смиренным и простодушным видом слушала своего собеседника, теперь сидела, слегка прикусив нижнюю губу, что предвещало очередную вспышку. Неожиданно она спросила:
— Приятель, с которым я вас сегодня видела, тоже из кающихся?
Не отвечая, Канно взял сигарету из стоявшей на столике шкатулки оксидированного серебра; до сих пор он к ним не притрагивался, так как Тацуэ не выносила табачного дыма и начинала кашлять, стоило только при ней закурить. Резко чиркнув спичкой, он задымил. Ему было неприятно пускаться в объяснения и рассказывать, что Ода вовсе и не навлекал на себя подозрений.
Жеманно помахивая рукой, на которой сверкал рубин, и отгоняя от себя табачный дым, Тацуэ со злой усмешкой посмотрела гостю в лицо, будто желая сказать: «Не проведешь, вижу тебя насквозь!» — и затем произнесла вслух:
— А вообще вряд ли где еще есть такие обманщики, как ваша братия.
— А на чем основано это суждение, Таттян?12
— Хотя бы на том, что многие из вас вовсе и не думают каяться, а только прикинулись овечками. Ведь если бы они не повинились, вряд ли их выпустили бы на свободу. По-видимому, и вы, Сёдзо-сан поступили так же?
— Прости меня, но зря ты суешься не в свое дело,— резко ответил Канно.
— Может быть. И все-таки я решила спросить. Мне хотелось услышать правду. Нет ничего удивительного, если люди решили притвориться, лишь бы выпутаться из беды. Я это могу понять. Но если бы вы, Сёдзо-сан, не покаялись, остались непреклонным, я бы уважала вас больше, чем теперь. Чуточку больше.
На губах Тацуэ играла ее обычная откровенно-насмешливая улыбка. В такие минуты лицо ее всегда становилось оживленным, веселым, розовым. Но сейчас оно внезапно побледнело и застыло.






