Миранда рассказала о празднике с подарками, который ей устроили в больнице, и, пока они говорили, Хьюго все больше смущало собственное поведение: он позволял незнакомым людям брать на руки его ребенка до того, как предоставить такую возможность матери.
Астра налила три бокала вина.
– Хьюго, тебе придется выпить мое, – мягко сказала Миранда. – Кормлю грудью, – пояснила она Астре. – И машину надо вести.
– Верно, – ответила та, подняв взгляд вверх, как бы сетуя на собственную бестолковость. – Мне бы надо было сначала тебя спросить.
Хьюго знал, что после таблетки ксанакса ему тоже не стоит пить, но он чувствовал, что беспокойство одолевает его сильнее, чем он думал, потому что был здесь, был дома. Видел ее.
Он поднял бокал.
– Спасибо, Астра, – произнес он, потом слегка изменился в лице. – Спасибо, мама, – поправился Хьюго, хоть и очень тихо.
Пока женщины негромко ворковали, обсуждая ребенка, он придирчиво оглядывал комнату. Здесь все изменилось, кроме кресла, в котором он сидел, и фотографии, которая всегда висела над кушеткой: Дорис с его дедом стоят вместе и виднеются обутые в мокасины ножки его матери. Теперь рядом висел еще один снимок в рамочке, скорее всего, тоже сделанный на полях Небесной Фермы, видимо, тем же фотографом и тем же самым фотоаппаратом. Только на этом фото была одна его мать. На вид ей можно было дать годика два. Голенькая, пухленькая, волосы небрежно острижены совсем коротко. Острижены совсем недавно – оголенная кожа головы белая, беззащитная, ярко блестит, в отличие от по-летнему загоревших рук, ног и кругленького животика. Левая часть лица и лоб над глазом забинтованы, плотная повязка, наложенная под подбородком, закрывает часть рта. От глаз до ключицы кожа покрыта ссадинами, кровоподтеками, на груди сыпь, будто по ней мурашки бегают. Кажется, что она одинокая и неприкаянная, но он знает, что это не так, – там кто-то рядом с ней, кто-то ее снимает вместо того, чтобы взять на руки. При взгляде на эту фотографию ему сразу стало не по себе.
Он повернулся к матери и взглянул на ее ярко-оранжевые губы.
Ведь у нее там шрамы
, дошло до него. Конечно, шрамы. Они у нее там были всегда. Почему он раньше никогда не обращал на это внимания? Что с ней произошло? И почему она здесь повесила этот снимок? Зачем ей вспоминать об этом каждый раз, когда она заходит в комнату?
– Ничего, если я перепеленаю Элоизу здесь на кушетке? – спросила Миранда Астру.
– Конечно, – ответила та и обратилась к нему: – Хьюго, пока она этим занимается, почему бы нам не пройти на кухню? Ты бы посмотрел, как я там все переделала.
Пол был выложен новой плиткой оливково-зеленого цвета, стены стали белоснежными, а раньше были горчично-желтыми с грязными жирными пятнами.






