Принял Оуту как собственного сына. Для твоего отца это было гораздо тяжелее. Мауно я все рассказала до того, как он родился. Никто больше ничего не знает об этом, – говорю я и замолкаю в ожидании, когда разразится гроза.
Но этого не происходит.
– Но дедушка Мауно…
– Мауно – не твой кровный дед.
– Дедушка Мауно – мой дед, – вспыхивает Аава, и я вижу, что молния находит выход из тучи. – Дедушка Мауно – лучший дед и самый замечательный человек из всех окружающих. Вы все вместе взятые – сатанинская рать, сумасшедшие лжецы.
– Но это правда.
– Я не верю тебе! О черт, бабуля, еще и это.
– Не ругайся. Старики слышат.
– Не мели ерунду, здесь нет других стариков, кроме тебя. Никогда не было других. Все это – сказки, сказки старой беспамятной старушенции…
– Стыдись, – обрываю я, и Аава замолкает. Я пытаюсь успокоиться. Закрываю глаза, глубоко дышу. – Все на бумаге. Поезжай на лыжах в хижину и прочитай, тогда нам не нужно будет спорить.
– Послушай, бабуля, мне кажется, что с этого места я поеду на лыжах к черту и очень сердитая.
Аава смотрит на меня. В ее глазах сверкают молнии. Она резко поворачивается и отправляется к дому.
– Сумасшедшие, – повторяет она снова и бросается бежать.
Кто бараном родился, бараном и умрет.
Ветер шумит в кронах и сбрасывает снег с ели Арвиити. Вместе со снегом падает ветка. Поднимаю ее. Это не большая ветвь, но и не прутик.
– Что бы это значило, – спрашиваю я у дерева, но оно молчит, ни звука. – Извини, – говорю я от имени Аавы. – Да, я знаю, что здесь неуместно сыпать ругательства.
Встаю. Аава стремительно шагает к дому. Она сбивается с тропы и, качнувшись, хватается за березу. Дерево стряхивает ей снег за шиворот. Она вытаскивает мокрый снег из-под воротника и сыплет проклятиями, жужжа как шмель.
Вот она, горемычная крошка, уходит. В конце концов все от нас уходят, думаю я, достаю из пакета анорак и разворачиваю. Аава уже успела добраться до двора. Сейчас или никогда.
Поднимаю анорак над головой двумя руками. Налетевший с реки ветер надувает полы куртки, она полощется – красная и грешная, как российский флаг. Затем я набираю в легкие воздух и кричу имя своей крошки.
Самуэль
День двадцать шестой
Сижу за столом всю ночь. Изба холодная. Не было сил растопить. Скрестил руки и пытаюсь молиться, но обратной связи нет. Зачем ему, который там, где-то, меня слушать или мне помогать. Устаю и засовываю руки в карман. Так лучше. Меньше мерзнут.
Утром посланники смерти наконец-то приходят. Боялся я совершенно напрасно. Это совсем не так страшно. Слышу их рыскающие шаги за дверью. Они подступают со всех сторон, крадутся к хижине. За задней стенкой что-то стучит, они повсюду. Скребутся за дверью. Затем кто-то касается дверной ручки.
– Сюда! Что вы там медлите. Вот он я.
Но никто не заходит. Они развлекаются.






