Разложить боеприпасы камней и согнать войска рабочих. Я боялся того, чего желал больше всего на свете.
Скукожившись до размеров недотепы-недоучки-недокого, я заперся в мастерской. Пока произведу нужные замеры, нацарапаю все как следует на дощечках, а там уж посмотрим. Торопиться не стоит.
Будто бы сам камень превращался в тесто – мои кисти его отвергали. Не так, нет, не так должен выглядеть великий зодчий, сооружающий Дом Божий на все времена. У меня слишком мало знаний, опыта, так и не успел все освоить, как хотел, быть выскочкой не стоит. Пришло время выходить на солнце, а я ютился под покровом собственной тени, упорно не желая предпринимать ничего на практике.
Люди поздравляли меня с началом великого делания, потом заглядывали через плечо – как, получается? Расспрашивали о подробностях, в воздухе рисуя контуры будущих заостренностей. Потом люди жалели меня, усталого и озабоченного делами несуществующего храма. Потом скептически переглядывались, а затем вовсе решили, будто я обманщик. За год не было построено ничего.
Было и другое препятствие, о котором с потолка своих облаков совершенно позабыл.
На Собор требовались огромные деньги. «Огромные» значило в десятки, сотни раз превосходящие доход цеха и подачки тестя.
Господин из «новоразбогатевших», коих в Городе развелось множество, возжелал себе дом-домину, хоромы да палаты, и я подвизался их ему построить. Томас, англичанин то ли наполовину, то ли на четверть, был большого роста и весу, дюжий, дородный, любил забористые выражения и лошадей, разумеется. Он держал внушительных размеров конюшню, имел троих бойких сыновей и хорошую прибыль от торговли тем, что привозили ему из-за моря английские купцы-родственнички. Он щедро платил, с этим нельзя было поспорить, но в остальном Томас явно намеревался превратить мою жизнь в ад.
Прельстившись тем, что его обслуживает главный архитектор Города, торгаш выжимал меня по принципу «больше – шире – еще, еще!» Комнаты то и дело перестраивались, недавнее «подходит» живо превращалось в «слишком тесно»; рушились и заново возводились стены, дверные проемы требовались каждую неделю все просторнее и просторнее, запрашивались этажи, отменялись этажи; я же из светлой головы превращался, согласно Томасовым приговорам, в лентяя и тунеядца, которому непонятно за что платят. Но, черт возьми, он продолжал платить.
Вконец измотанный, по вечерам возвращался в мастерскую, где успевал еще немного повозиться с высчетом соборных пропорций при вянущем огоньке свечи. Сладко тянут веки вниз пергамент и тепло. Пьер, один из лучших архитекторов цеха, однажды не выдержал и предложил помощь.






