ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Памяти Немировского Г.А. © Ефименко А., 2015 © ИД «Флюид ФриФлай», 2015 «Господь Бог есть великий архитектор вселенной, первопричина всего, как говорил Фома Аквинский!» – частенько любил повторять наш аббат. Я не знаю, кто и сколько заплатил Хорхе за мое вечное послушание, но во всей братии не было настоятелю более близкого человека, чем я, и не было во всей братии никого, чей постриг откладывался бы так же долго. Незаконнорожденный графов сынок, я готовился к жизни в миру, однако, дабы не мелькать перед глазами особо навязчиво, был отправлен в бенедиктинский монастырь, сохраняя лицо, но не титул, не стяжая богатств, но и не отягощаясь вечными обетами. Неподалеку в Грабене уныло и обособленно высился замок моего гипотетического родителя, и Хорхе, усадив меня к себе на плечи, частенько указывал старой пятнистой рукой на его красоты: на башни укрепленных внутренних дворов, на перекинутые через ров подъемные мосты, на надвратные сооружения, на донжон – грандиозную цитадель, взывая к мнимой родовой гордости (не обольщайтесь, в конце книги мне не достанется никаких наследств и сокровищ). Хорхе не был виноват в моей ублюдочной крови, наоборот, он всячески пестовал таланты своего воспитанника, делая упор на каллиграфию, перевод и иную работу с рукописями в скриптории. Темной ночью на исходе лета посыльный из Грабена привез меня в монастырь на горе и вручил («в мешке, словно пленного турчонка», как пересказывал потом Хорхе) в руки аббата вместе с полным золота кошельком. С тех пор мой день рождения определили на август, «на последний львиный рык», согласно астрологическим меткам молодого светловолосого приора Эдварда, питавшего болезненную склонность к околомагическим учениям. Где-то там же, в последние летние деньки, меня окрестили Ансельмом да стали обучать чтению на Священно

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Разложить боеприпасы камней и согнать войска рабочих. Я боялся того, чего желал больше всего на свете.

Скукожившись до размеров недотепы-недоучки-недокого, я заперся в мастерской. Пока произведу нужные замеры, нацарапаю все как следует на дощечках, а там уж посмотрим. Торопиться не стоит.

Будто бы сам камень превращался в тесто – мои кисти его отвергали. Не так, нет, не так должен выглядеть великий зодчий, сооружающий Дом Божий на все времена. У меня слишком мало знаний, опыта, так и не успел все освоить, как хотел, быть выскочкой не стоит. Пришло время выходить на солнце, а я ютился под покровом собственной тени, упорно не желая предпринимать ничего на практике.

Люди поздравляли меня с началом великого делания, потом заглядывали через плечо – как, получается? Расспрашивали о подробностях, в воздухе рисуя контуры будущих заостренностей. Потом люди жалели меня, усталого и озабоченного делами несуществующего храма. Потом скептически переглядывались, а затем вовсе решили, будто я обманщик. За год не было построено ничего.

Было и другое препятствие, о котором с потолка своих облаков совершенно позабыл.

На Собор требовались огромные деньги. «Огромные» значило в десятки, сотни раз превосходящие доход цеха и подачки тестя.

Господин из «новоразбогатевших», коих в Городе развелось множество, возжелал себе дом-домину, хоромы да палаты, и я подвизался их ему построить. Томас, англичанин то ли наполовину, то ли на четверть, был большого роста и весу, дюжий, дородный, любил забористые выражения и лошадей, разумеется. Он держал внушительных размеров конюшню, имел троих бойких сыновей и хорошую прибыль от торговли тем, что привозили ему из-за моря английские купцы-родственнички. Он щедро платил, с этим нельзя было поспорить, но в остальном Томас явно намеревался превратить мою жизнь в ад.

Прельстившись тем, что его обслуживает главный архитектор Города, торгаш выжимал меня по принципу «больше – шире – еще, еще!» Комнаты то и дело перестраивались, недавнее «подходит» живо превращалось в «слишком тесно»; рушились и заново возводились стены, дверные проемы требовались каждую неделю все просторнее и просторнее, запрашивались этажи, отменялись этажи; я же из светлой головы превращался, согласно Томасовым приговорам, в лентяя и тунеядца, которому непонятно за что платят. Но, черт возьми, он продолжал платить.

Вконец измотанный, по вечерам возвращался в мастерскую, где успевал еще немного повозиться с высчетом соборных пропорций при вянущем огоньке свечи. Сладко тянут веки вниз пергамент и тепло. Пьер, один из лучших архитекторов цеха, однажды не выдержал и предложил помощь.