ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Беглец Екатерина Стадникова Прятаться и убегать. Убегать и прятаться. Все, чему она научилась. Снова это мерзкое чувство. Удушливый едкий дым лезет в горло, печет ноздри. Нет ничего гаже горелого человечьего мяса. Потрескавшиеся от жара кости. Узнать прежнее лицо можно только по зубам, которые так часто мелькали в ласковой улыбке. Беснующаяся толпа, глумящаяся над останками тех, кто был дорог. Рвущая друг у друга тряпки с золотым шитьем. Алые, страшные, как смерть, факелы. Крики, лязг, рев пламени. Мама, мамочка, за что? Под мостом сыро и темно. Склизкие камни, черная вода, блестящая, как оникс. Самые страшные на свете слова: «Вон они! Держи их!». Плеск. Удары палками, свист стрел. Острая боль. Снова плеск. Руки, сильные руки мужчины в мягких красных перчатках. Неужели нас спасут? Высокая женская фигура в зеленой робе. С кончиков ее пальцев в толпу летят снопы молний. Хорошо бы уметь так. Толпа воет и визжит. Кто-то падает, кто-то пытается укрыться. «Бегите!», – приказывает женщина. Но руки в перчатках не пускают. Жесткие, как сталь, они душат. Сквозь толпу проносятся рыцари. Алые плащи (алые факелы!), обезумевшие кони в мыле скользят по мостовой. Скрежещут подковы. Рука в красной перчатке сжимает кинжал. Женщина кричит. Почему она так кричит?!.. Львиная храбрость – все, что остается, когда ты маленький и слабый. Больно сжать челюсть. Ткань рубашки на твердой, как железо, руке пропиталась соленой невкусной кровью. Удар. Такой сильный, что из глаз брызнули слезы. Еще и еще. Рукояткой кинжала в висок, в лицо. Лезвие скользнуло по лбу. Вместо слез на лице кровь. Горячая и липкая. Своя, не чужая. Земля дрогнула. Короткий полет. Плеск. Течение. Удушье и вонючий, поросший тиной желоб. Сон. Просто сон. Дыхание сбилось. Сердце бешено колотилось в груди. Не было страшного челов

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Они постояли друг против друга минуту, показавшуюся столетием, потом гизриец вдруг низко склонился, а его свита опустилась на колени.

Готфри был похож на отца, как неумелая копия на оригинал. Невзрачный Реми терялся на фоне величественной «Арамеры». Бледные глаза гизрийца казались водянистыми. Под ними чернели следы бессонных ночей и нелюбви к морским путешествиям. Тонкие плотно сжатые губы, строгий военный мундир, чеканная походка, сдержанность в каждом движении. Графу он доходил макушкой едва до груди.

Гордый коротышка выпрямился и заговорил на своем родном языке чистым бархатным голосом. Этикет требовал перевода. Герольд прочистил горло и произнес:

– Наш таннед приветствует вас и желает вам долгих лет здоровья и процветания.

– Реми, ты притащился в такую даль за сыном, или по какому другому делу? – улыбнулся де Вельт.

Гизриец поморщился. Герольд набрал воздуху в грудь для перевода, но Реми поднял правую руку.

– Я поимел желание говорить сам, – старательно произнося слова, объявил он. – Освободите Готфри. Он станет быть наказан в Гизрии. По всей строгости закона и оскорбленной отцовской чести.

– Реми, Реми… – покачал головой граф. – Твоего мальчика никто не держит. Наказывать или нет, решай сам. Он не пленник, а гость. Дети, что с них взять? Иной раз я и сам бы чертовку свою спихнул бандитам. Так вернут же.

– Кво? – изумился тот.

Даже недотепе стало бы ясно, что на этот раз Рейнар со своими крысами обставил гизрийскую разведку. Скормил им вполне достойную ложь. Некоторые вещи в империи происходили, несмотря на войны и бедствия. За тронами в кулуарах шла игра по-крупному. Де Вельт получил свое моральное преимущество.

– Не квакай, Реми, – де Вельт изо всех сил старался быть радушным хозяином. – Готфри, поздоровайся с отцом.

Немая сцена была в известной степени комичной. Реми не знал, насколько уместны объятья, но то, как он коснулся сына рукой – как мать-наседка, заслоняющая крылом цыпленка – заставило Навена позавидовать.

– Будьте моими гостями оба. Зима на островах неприветлива, а в замке вас ждут горячая еда и ровные постели.

Реми позволил себе изящную шутку о том, что стоит для разнообразия провести без качки, по крайней мере, часть ночи. Готфри покраснел.

Государственные мужи уединились в рабочем кабинете графа, а когда вышли оттуда, изображали лучших друзей. Именно «изображали»: от напряжения, висящего в воздухе, у Навена только волосы на загривке не вставали дыбом.

Понятно отчего Каси желала отослать сына подальше. Граф всерьез собрался вернуть империю тому, кто рожден ей править, – себе. И ради этого сдул пыль с навыков дипломата.

– Все же мне неудачно, что так вышло у сына с красавицей Лавинией. – Смешная манера говорить не могла обмануть слушателей. – Мы все еще можем уладить неудачу.