ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Крабат Андрей Валентинов . Бесноватый : Судеты наши! Предков славных край, отторгнутый злодейскую рукою, сегодня возвращен. Но не войной — война мне ненавистна. Только волей немецкого народа! Как волна, из черной глубины до звезд поднявшись, сметает на пути своем преграды, так и восстанье наших кровных братьев обрушило за час державу чехов, предателей и трусов, неспособных оружьем защитить пределы края. Так пусть же бьются радостно сердца! Зима исчезла — и настало лето!.. Народ : Победе — слава! Ныне — и всегда! Да здравствует победоносный фюрер! Бесноватый : Я принимаю вашу благодарность. Народа сын, познавший хлад и голод, я защищал наш Фатерлянд в окопах Войны великой, не жалея крови, и вражьей, и своей. Тогда мы были на ноготь от Победы. Не вина бойцов отважных, что пришла Измена и нож вонзила в спину. Я упал, и мы упали все, но снова встали. Моя борьба! Мы начинали в полночь, немую, словно старая могила, и черную, как смертный приговор. А ныне ясный полдень светит нам! Свободен путь для наших батальонов, свободен путь для штурмовых колонн!.. Народ : …Глядят на свастику с надеждой миллионы. День тьму прорвет, даст хлеб и волю он! Бесноватый : Так есть и будет! Путь великий наш продолжим смело. Прочный мир в Европе от Бреста до Урала — наша цель. И мы ее достигнем! Вижу я не Чехию, фантом затей версальских — Богемию, исконный немцев дом. Швейцария, обитель плутократов, народ немецкий ставит ни во что. Нам ли терпеть? Протянем братьям руку! А дальше — Мемель. Он — наследье предков, обильно землю кровью напитавших. Та кровь в сердцах — и в ваших, и в моем. В последний раз сигнал сыграют сбора! Любой из нас к борьбе готов давно… Народ : …Повсюду наши флаги будут реять скоро, неволе длиться долго не дано! Бесноватый : И пусть не лгут, что мы несем войну! Ее мы не хотим

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Читать дальше

Конец ознакомительного отрывка

Купить книгу

— На мякишах бой чем опасен? Не просто колдовской он, когда ты мышь, а я хорек. Такое любой чернокнижник осилит. На две стороны сразу биться надо, а для этого стену построить. Иначе захлестнет черной водой в самый разгар и унесет, куда и бесам саксонским ступить боязно. Стена же разной бывает, у кого огонь, у кого лед, а у тебя, Йван, камень, не иначе.

Шадовиц и сам камень чувствовал, по запаху различал, по мелким пылинкам. Мастер спрашивал, не потомок ли он Метеора, о котором в песнях поют? Йван отмолчался, хоть в семье и вправду древнего героя, что из Небесного камня вышел, поминали. Но Метеор с отчими богами вровень, не ему, мельничному подмастерью, чета.

…Под ступенями, что в хозяйские покои ведут, зеленеет чистотел-трава. Она, как и сам Мастер, мертвой плотью сыта, но соком своим врачует живых. И смерть, и жизнь в едином стебле.

— Камень слабее воды, — говорил ему Теофил. — Вот и мозгуй, Йван, чем стену укрепить, пока мы с тобой биться станем.

Не боится Мастер, прямо в глаза смотрит. Может, в том и сила его, в бесстрашии? Но как живому человеку пред ликом Костлявой труса не спраздновать? Нет такого заклятия в черной книге, что в сундуке у Теофила заперта.

Значит и ему, Йвану, амен. Жалко, если подумать. Не жил — и жизни не видел. Даже с Ильзой-саксонкой из Шварцкольма успел лишь словечком перемолвиться. И то приятно, только слово разным бывает.

— Не смотри так, парень, — сказала. — Кликну братьев, возьмут тебя, венда неумытого, в ножи. И Мельник твой не спасет.

Какой ответ дать? Только тот, что на душе накипел:

— Я тебя люблю!

Встретились взгляды, и не позвала гордая девица братьев, платок с кружевом на землю уронила. У сердца тот платок, в узелок связан.

…люблю!

Вчера все и случилось, суток не прошло. А сегодня с утра, как похлебку доели, встал Мастер Теофил из-за стола.

— Готовься, Йван, подмастерье старший! Настал твой час.

Настал и прошел. И ни о стене уже не поразмыслить, ни о бое с его хитростями, ни о заклинаниях из черной книги. Поздно! Вот-вот откроется дверь.

…Зелена мертвецкая чистотел-трава.

«Крабат!.. Кра-а-абат!» — скрипнули медные петли.

Удивился подмастерье Йван. Крабат — отчего? Так порой кроатов, что с гор полуденных, кличут. И кажется, будто и не Мастера голос, и не человека вовсе…

Треснуло старое дерево под подошвами, и Шадовиц, гибель чуя, обо всем позабыл, даже о близком бое. Лишь об Ильзе-саксонке вопреки всему помнил. «Я тебя люблю!» И умереть не страшно.

Но умирать не хотелось. Не из-за себя — ЕЕ ради.

И стали камнем ступени.

— …Я, Анна Фогель, обращаюсь к вам, соотечественники, из Нью-Йорка от имени только что созданного Национального Комитета. Здесь, на земле Свободы, мы начали борьбу, которая обязательно закончится победой.