ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Беда Николай Мординов Заключительное слово на закрытии пленума обкома комсомола произнес Иван Егоров. Хотя он был еще совсем молод и только в прошлом году окончил Якутский пединститут, однако производил впечатление широко образованного человека, к тому же на редкость красноречивого оратора. И все-таки одно место в его заключительном слове не всем понравилось. — Секретари райкомов комсомола весьма охотно приезжают в Якутск, а вот уезжают отсюда к месту работы крайне неохотно. — Секретарь обкома был мал ростом, очень подвижен, и потому его круглая голова вроде бы перекатывалась за высокой трибуной. — Разумеется, Токко и Мухтуя, Абый или Аллаиха не столицы. Понятно, что гостить у милых друзей приятнее, чем работать. Но… — И в Токко могут быть милые друзья! — раздался с места звонкий девичий голос. Зал тотчас пришел в движение, послышался смех. Это выкрикнула Даша Сенькина, секретарь Токкинского райкома, маленькая, худенькая девушка. Ленский секретарь Николай Тогойкин, которого тоже задели слова Егорова, хотя и сидел в президиуме, но не удержался и приветственно помахал Даше рукой. У него в Мухтуе остался близкий, очень даже близкий друг, а посему три дня, проведенные в Якутске, казались ему чуть ли не тремя годами. Не терпелось вернуться к Лизе. — Товарищ Сенькина, если у тебя в Токко имеется дружок, это очень хорошо! Но почему же ты просишься в другой район? — улыбнулся Егоров и вдруг принял суровый вид. — Ладно. Шутки в сторону… В эти знаменательные дни, товарищи, когда наши доблестные войска, после Сталинградской битвы, наступают на широком фронте, каждый из нас должен прежде всего стремиться к своей работе… Мне очень хотелось бы, чтобы завтра к этому времени ни одного секретаря райкома не осталось в Якутске. Счастливого пути, товарищи! В этот вечер Николай Тогойкин до

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Сначала все трое решили не встревать в очередной скандал, но потом пожалели товарищей и нехотя пошли в самолет.

— Вот, явился! — во всю глотку заорал Фокин, протягивая руки к вошедшему Тогойкину. — Вот он, ваш герой!

— Успокойтесь, Эдуард Леонтьевич, пожалуйста, успокойтесь… — Катя пыталась поднести к его губам кружку воды.

Тогойкин в полной растерянности остановился у дверей:

— Они обещали… Они приедут…

— Обещали! Приедут!.. Обещанного три года ждут. А мы и трех дней не проживем. Тебе-то что, встанешь на лыжи и дашь драпу!

— Вот каркает, что твой ворон! — сплюнул Попов.

— Молчать! — заорал Фокин. — Молчать, говорю! Ни до какого колхоза он не дошел, никого он не видел! Все он врет…

— Эдуард Леонтьевич! — усмехнулся Иванов. — Вы прямо как ребенок. Ну что значит никого не видел? А откуда продукты, лыжи, ружье?

— А разве все это можно раздобыть только в колхозе? — Поняв, что явно запутался, Фокин в замешательстве умолк. Затем начал наступать еще более решительно: — Ну, допустим, он с кем-то и виделся. Пусть так! А почему прибежал один?

— Обрадовать нас хотел, — сказала Катя.

— Ах, обрадовать нас? А я, должен признаться, не так уж рад ему. Ты-то обрадовалась.

— Я обрадовалась.

— Ты и должна радоваться! Но ведь я не старая дева. Обещали! Верить их обещаниям, их слову…

— Слово советских людей…

— Ах, советских людей! — прошамкал Фокин, передразнивая старика Коловоротова. — Слово колхозников!

— Да, колхозников!

— Ты еще скажи — слово якутов!

— Ну, якутов!

— Жил вместе, скажи.

— И живу!

— Героически сражался в Якутии в гражданскую войну…

— Сражался! — Старик дернулся в сторону Фокина. — Замолчи! Я тебе говорю, замолчи! И тогда погибали люди в десять раз лучше тебя!

— Семен Ильич, успокойся, не обращай ты на него внимания.

Коловоротов умолк.

Молчал и Фокин, обидевшись на Иванова. «Не обращай на него внимания…» Подумать только, как он вознес старика и как унизил его, Фокина! Но он не станет выражать обиду вслух, это еще больше унизит его.

Наконец, ни к кому не обращаясь, Фокин тихо заговорил:

— Более серьезный человек организовал бы все. Сам бы привел сюда людей. Мало ли что может им помешать… А то и просто могут в тайге заблудиться. Почему он один примчался? Я хочу выяснить только это. Мне говорят — чтобы нас обрадовать. Но почему мы должны радоваться тому, что он пришел один? Что изменилось в нашей судьбе? Я решительно не могу этого понять…

Тогойкину показалось, что и товарищи стали поглядывать на него с недоумением. И его самого вдруг охватила тревога. В упреках Фокина была логика. Он не смог бы теперь толком объяснить, зачем он так спешил сюда. Лучше бы он задержался на несколько часов.