Я услышал, как Нора глубоко вздохнула и тихо прошептала:
— Он сошел с ума!
Несколько дней спустя, увидевшись с Перфановым, мы заговорили о процессе.
— Я всегда утверждал, что у инженера Тенева рыльце в пушку! — заметил он.
В первую секунду я промолчал. Меня все еще смущало и озадачивало необъяснимое поведение Михаила.
— Слишком легко он сознался в своих прегрешениях, — сказал я в конце концов.
Перфанов прищурил глаза.
Читать дальше
— Он долгое время отрицал их. Обычно все идут этим путем. Начинают с протестов, а к концу становятся тише воды, ниже травы. Длительное пребывание в тюремной камере часто ведет к переоценке многих вещей. А, может быть, он так просто бы и не сдался, если бы…
— Если бы что?
— Если бы однажды вечером, накануне процесса, не получил письмо.
— От кого?
— Не знаю, анонимку! Из К.
— Ну и?..
— В письме было написано, что его жена — любовница одного молодого писателя.
Я замер, сраженный неожиданной новостью.
Вернувшись домой, я повесил на вешалку свой влажный плащ и прошел на кухню. Нужно было что-нибудь перекусить.
Я решил сделать себе омлет. — Я умел готовить не менее дюжины блюд на скорую руку — настоящий холостяк, идеально приспособленный к превратностям судьбы. И кто бы мог мне сказать, почему после первого неудачного брака, когда Грета оставила меня ради своего тупицы-футболиста, я снова повторил эту ошибку? Мне досталось по заслугам — если бы не подвернулся футболист, появился бы какой-нибудь ватерполист или артист массовки — все равно кто, лишь бы моя молодая супруга могла доказать мне, что, как бы мало она для меня ни значила, я для нее значил еще меньше. Она почувствовала это с самого начала и поняла, что я женился на ней от отчаянья, как сельские парни бросаются на первую встречную, потеряв по той или иной причине свою зазнобу…
В памяти упорно всплывал великолепный розовый частный дом на вершине холма. Я не любил вспоминать тот мой приезд в Пловдив, вскоре после которого и состоялся мой первый неудачный брак. Я увидел совсем рельефно высокий цоколь из грубого камня, который произвел на меня гнетущее негостеприимное впечатление, так же, как и спущенные шторы первого этажа.
Дверь открыл отец Норы — невысокий, худощавый, смуглый человек с раскосыми, как у нее, глазами и такими же скулами на интеллигентном лице. Я представился и сказал, что хотел бы видеть Нору.
Лицо бывшего директора банка Николы Коева осталось непроницаемым.
По внутренней лестнице из светло-коричневого полированного дерева мы поднялись на второй этаж и вошли в овальную светлую гостиную. Застекленная северная стена смыкалась с просторной террасой, с которой открывался вид на Марицу и заречный район.
Нора встретила меня с нескрываемой радостью.






