Они стояли хмурые, уставшие, всё ещё не отошедшие от шока потери товарищей и сотника. Их глаза смотрели на меня с немой усталостью и тем самым выражением, которое любой среднестатистический корпоративный сотрудник XXI века видит на утренней летучке утром понедельника: «Ну, чего тебе ещё надо, начальник? Дай похмелиться и умереть спокойно».
Но умирать в мои планы не входило.
Я вышел в центр, стараясь не наступать на пятна, которые ещё не до конца впитались в землю — хотя мы честно подметали плац до этого.
В руках я держал обычное деревянное ведро.
— Казаки! — начал я, стараясь говорить громко, чтобы всем было доходчиво понятно. — Смотрите сюда.
Я перевернул ведро, и на землю шлепнулся влажный, жирный ком рыжей глины. Обычной донской глины, которой у нас за ручьём — «хоть жепой ешь» (как сказал бы легендарный Валера).
Мужики переглянулись. Кто-то сплюнул, кто-то почесал затылок. Бугай, стоявший рядом со мной, насупился, явно не понимая, к чему клонит его командир. Лепить горшки мы вроде не собирались.
Я нагнулся, зачерпнул горсть соломы, валявшейся тут же (остатки развороченной конюшни), и щедро посыпал ею глину. Потом плеснул воды из фляги. И прямо при всех, закатав рукав изодраной рубахи, начал месить эту субстанцию руками.
Чавк-чавк. Звук был непристойный, но деловой и архиважный.
— Что это, Семён? — буркнул кто-то из задних рядов. — Суровые пироги печь собрался?
— Дома строить, — отрезал я, формируя из глиняного теста прямоугольный брусок.
Я выровнял грани ладонью и положил получившийся «кирпич» на обломок доски. Солнце палило нещадно, и глина уже начала подсыхать, меняя цвет с темно-рыжего на белесый.
— Вот вам и стена, — объявил я, вытирая руки о штаны. — Саман. Кирпич-сырец. Глина, солома, вода, солнце. Расходов — ноль. Материал — под ногами. Мы не будем восстанавливать землянки. Мы будем строить крепкие, наземные мазанки. Обложим каркас из жердей этими кирпичами, замажем той же глиной, высушим на солнце — и получим крепость внутри крепости.
В толпе повисла тишина. Казаки переваривали. Для них дом — это сруб (дорого, долго, леса в степи мало) или землянка (быстро, тепло, но сыро). А лепить дома из грязи, как ласточки гнезда… Это было что-то из разряда татарских или турецких привычек.
— Ты, Семён, конечно, голова, — раздался хриплый, недовольный бас.
Вперед вышел Лавр. Крепкий, коренастый казак из старой гвардии, воевавший бок о бок с Максимом Трофимовичем при осаде. У него была перевязана голова, и смотрел он на меня исподлобья, как баран на новые ворота.
— Но ты не мудри. Деды наши в землянках жили — и ничего, не жаловались. Зимой тепло, дров меньше уходит. И от стрелы, ежели чего, в землю зарыться сподручнее. А ты нас в какие-то глиняные коробки загнать хочешь? Мы тебе что, гончары?
По толпе прошел ропот одобрения.






