Ммм… Это запашок… Чувствуете? Токсичный запашок неприятия нового, прогрессивного. Хотя, кирпич-сырец крайне сложно назвать чем-то «новым», но для него и таких как он это было так. Консерватизм — страшная сила. Ага, знаем, «Да нафиг нам не нужо́н ваш интернет», от создателей «Так деды делали» — самый непробиваемый аргумент в истории человечества, погубивший больше инноваций, чем отсутствие финансирования.
Я выдохнул. Спокойно, Андрей-Семён. Не включай режим «я знаю лучше, потому что я из будущего». Включай режим уставшего циника, который хочет жить.
— Деды, говоришь, жили? — я подошел к Лавру вплотную. — А скажи мне, Лавр, деды твои часто дристали дальше, чем видели?
Казак опешил.
— Чего?
— Того самого, — я обвел взглядом строй, жестко отмечая каждого взглядом. — Вы забыли, что здесь творилось пару недель назад? Забыли, как половина острога сидела на горшках и в нужниках, выворачиваясь наизнанку? Забыли вонь эту? И полную потерю сил? Забыли Мыколу, который чуть не рухнул в дырку нужника от лютого просёра?
Ропот стих. Аргумент был ниже пояса, грязен, но бил без промаха. Память о дизентерии была свежее памяти о дедах.
— Землянка — это яма, — продолжил я, понизив голос, но так, что каждое слово вбивалось, как гвоздь. — В яме сыро. В яме нет воздуха. В яме вши и блохи чувствуют себя как в раю. А главное — в яму стекает вся грязь, которую мы тут развели. Вы хотите снова лежать вповалку, гадить под себя и молить Бога о смерти, лишь бы живот не крутило?
Я слегка пнул свежеслепленный кирпич.
— Эта стена — сухая. Она не горит, как солома или сухое дерево, когда турки швыряют свою огненную дрянь. Летом в ней прохладно, не преешь. Зимой — тепло держит не хуже сруба, если стены толстые сделать. И никакая крыса, никакая вошь в глине не заведется.
Лавр насупился, но возражать не стал. Он помнил, как сам бегал до ветру каждые десять минут.
— Да и строить проще, — добавил я уже мягче. — Леса строевого у нас мало, на всех не хватит. А глины — вон, холмы срывай.
Тут вперед протиснулся Ерофей. Наш кузнец был черен, как черт, — сажа въелась в его кожу, кажется, навсегда. Глаза его, красные от недосыпа, вдруг загорелись живым, цепким интересом.
— А формы? — спросил он, прищуриваясь на мой образец. — Руками лепить — криво выйдет, да и долго.
— Деревянные рамки нужны, — кивнул я. — Просто ящик без дна. На два кирпича, на три. Ручки по бокам приделать. Хлопнул глину, утрамбовал, рамку снял — кирпич лежит.
Ерофей почесал бороду, оставляя на ней черный след.
— Толково, — крякнул он. — Доски есть, от ящиков снарядных остались. Мы вместе с плотником Ермаком за полдня пару десятков форм сгородим. И двойных, и одинарных. Размеры какие?
— С локоть длиной, в пол-локтя шириной, — навскидку прикинул я стандарты. — Главное, чтобы подъемные были.
Лед тронулся.






