ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

После штурма, оставившего острог в руинах, на плечи Семёна ложится не только груз потерь, но и нелегкая задача — вернуть людям волю к жизни. Он внедряет «знания из будущего», чтобы отстроить разрушенное и подготовиться к новым битвам, сжигая мосты к прошлому и свою старую личность. Он становится есаулом. Но сможет ли этот странный лидер создать не только крепость, но и новую цивилизацию на руинах Дикого Поля, и какой ценой ему достанется эта победа?

Боевой запал — это самая дорогая валюта, которую организм даёт тебе в долг под бешеные проценты. Пока идёт бой, пока ты на кураже рубишь, колешь и орёшь, ты — полубог. Тебе кажется, что у твоего ресурса нет дна. Но как только всё заканчивается, приходит коллектор. И этот коллектор вышибает долги безжалостно: болью, апатией и свинцовой тяжестью, которая наливается в каждую клетку тела. Я стоял посреди двора, опираясь на саблю, как на костыль, и чувствовал, как во мне гаснет ярость и поднимается холодная ясность. Не плакать, не распускать сопли, а смотреть вокруг и считать.

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Она сама налила мне вина. На этот раз не глинтвейн, а густое, тёмное, привозное. Фряжское, не иначе. Я пригубил. Терпкое, крепкое, сразу ударило в голову, расслабляя натянутые нервы.

— Ну, рассказывай, — потребовала она, присаживаясь напротив. — Как ты их дожал? Шереметев — кремень, его на жалость не возьмёшь.

Я вкратце пересказал баталию в приказе. Не обо всём, конечно, но ключевые моменты упомянул: про фон Визина, про экономию казны, про ручательство. Некоторые особенно едкие реплики дьяков я опустил — ни к чему было засорять приятную вечернюю беседу той канцелярской грязью.

Елизавета слушала внимательно, подперев подбородок рукой. Она почти не перебивала, лишь изредка едва заметно кивала, когда речь доходила до особенно щекотливых мест. В её глазах плясали бесенята — тот самый огонёк живого ума и лёгкого азарта, который появляется у людей, когда они наблюдают красивую партию, разыгранную на доске. Иногда уголки её губ трогала тень улыбки, словно она заранее угадывала, чем закончится очередной поворот этой истории.

— Молодец, — кивнула она, когда я закончил. — Хитёр ты, Семён. А знаешь, почему тот дьяк с бородавкой на носу, который первым начал задавать вопросы, промолчал в последний момент?

Я замер с кубком в руке.

— Догадываюсь, что не по доброте душевной.

— Верно догадываешься. Жена у него, Марфа Петровна, женщина… влиятельная. И очень любит наряды.

Елизавета усмехнулась, отпила вина и продолжила, понизив голос, словно доверяла мне государственную тайну:

— Я через свою подругу, боярыню одну, передала Марфе Петровне отрез венецианского бархата. Редкого, цвета вечернего неба. И брошь серебряную, с бирюзой. Мелочь, казалось бы. Но Марфа Петровна мужу шепнула, что негоже хороших людей топить почём зря. Особенно тех, у кого друзья такие щедрые.

Я поперхнулся.

— Бархат? Брошь?

— Именно. Ты думаешь, политика делается только в палатах боярских, где бородатые мужики лбами стукаются? — она рассмеялась, и смех этот был похож на звон серебряных колокольчиков. — О нет, есаул. Политика плетётся в теремах, в спальнях, на женских половинах. Мужья думают, что они правят миром, а жёны правят мужьями.

Я смотрел на неё с искренним восхищением.

— Выходит, ты существенно моё прикрытие обеспечила, пока я там перед ними распинался?

Паутину сплела?

— Каждый воюет своим оружием, — пожала она плечами. — У тебя — слово и логика. У меня — подарки и сплетни. Вдвоём мы их и взяли в клещи.

— Ловко, — признал я. — Ох, ловко. Я-то думал, я здесь стратег великий, а оказывается, за меня уже половину работы сделали. Благодарствую, Елизавета Дмитриевна. Век не забуду.

— Будешь должен, — она подмигнула. И в этом жесте было столько простого, человеческого озорства, что купчиха-железная-леди на миг исчезла, уступив место молодой женщине.