Люди стояли полукругом. Бинты — серые от пыли. Лица — обветренные, жёсткие. Оружие при себе было у всех — это закон. Даже, если у тебя нет одной руки, нож за поясом обязан быть.
Орловский-Блюминг не вышел. Он наблюдал из окна своей избы, трусливо приоткрыв слюдяное оконце, что-то недовольно шипя себе под нос. Типа знаете, как та неприятная бабка с первого этажа, которая приоткрывает уголок шторки у окна, смотрит на молодёжь во дворе и шипит обиженно: «Проститутки, наркоманы».
На крыльце стояла его охрана, во главе с Андреем, но вид у них был неуверенный. Они понимали: если эта толпа сейчас решит, что барин лишний, никакие рейтары не помогут.
В центре круга положили шапку. Простую, баранью папаху. Рядом — икону Николая Чудотворца, которую вынес дед Матвей.
— Православные! — зычный голос Остапа перекрыл гул.
Мой помощник вышел вперёд. Он не был красн оречивым оратором в стиле Уго Чавеса. Но был убедительным рупором этой толпы.
— Собрались мы не для праздности, а волей нужды! — продолжал Остап. — Тихон Петрович, царствие ему небесное,
ушёл к Богу. Острог без хозяина. Филипп Карлович — человек государев, присланный, но он здесь гость и в осаде проявил себя совсем… гм… не как отец нам и хозяин дому. Нам здесь жить. И умирать, ежели придётся. Порядок нужен и рука отеческая.
Толпа загудела одобрительно: «Любо!», «Дело говоришь!», «Своя рубаха ближе!».
— Надобно атамана выбирать. Станичного. Чтоб перед Войском ответ держал и за нами приглядывал.
По обычаю, на Круг должны были съехаться станичные атаманы и есаулы из соседних станиц, выборные люди от Войска… Да какие там съезды? Мы отрезаны, дороги лихие, день каждый дорог. Круг собрали по ратной нужде. Не выберем себе головы — сама смерть наши головы сыщет.
— Кого назовёте, братья? — спросил Остап, обводя строй взглядом.
— Максима! — крикнул кто-то из задних рядов. — Максима Трофимовича!
— Максима! — подхватили другие. — Он стену держал! Он опытный!
— Трофимыча в атаманы!
— Трофимыча ставь, братья! Иного не надобно!
Кандидатура была железной. Максим Трофимович был из «стариков» (но моложе Тихона Петровича по возрасту, в расцвете сил), свой, понятный, предсказуемый в хорошем смысле. Он не лез вперёд с безумными идеями, как я, но и не прятался за спинами, как Орловский. Он был надёжной серединой. Тем самым балансом, который нужен сейчас расшатанной системе.
Максим вышел в круг. Снял шапку, поклонился на четыре стороны. Без пафоса, тяжело, с достоинством.
— Согласны ли, братья? — спросил Остап.
— Любо! Любо! Любо! — троекратный рёв прокатился по плацу, распугивая ворон с недостроенных стен. Казаки подбрасывали шапки. Даже рейтары фон Визина, стоявшие особняком, одобрительно гудели — они уважали бывалого вояку.
Дед Матвей подошёл к Максиму, благословил иконой.






