ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

После штурма, оставившего острог в руинах, на плечи Семёна ложится не только груз потерь, но и нелегкая задача — вернуть людям волю к жизни. Он внедряет «знания из будущего», чтобы отстроить разрушенное и подготовиться к новым битвам, сжигая мосты к прошлому и свою старую личность. Он становится есаулом. Но сможет ли этот странный лидер создать не только крепость, но и новую цивилизацию на руинах Дикого Поля, и какой ценой ему достанется эта победа?

Боевой запал — это самая дорогая валюта, которую организм даёт тебе в долг под бешеные проценты. Пока идёт бой, пока ты на кураже рубишь, колешь и орёшь, ты — полубог. Тебе кажется, что у твоего ресурса нет дна. Но как только всё заканчивается, приходит коллектор. И этот коллектор вышибает долги безжалостно: болью, апатией и свинцовой тяжестью, которая наливается в каждую клетку тела. Я стоял посреди двора, опираясь на саблю, как на костыль, и чувствовал, как во мне гаснет ярость и поднимается холодная ясность. Не плакать, не распускать сопли, а смотреть вокруг и считать.

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Да? Значит, захлопнуть дверь? Обрубить канат, связывающий меня с той, другой реальностью? Признать,

что я больше никогда не заварю себе латте и не сяду за руль «Форда»?

Страшно. Чертовски страшно.

Но еще страшнее жить, разрываясь пополам. Быть призраком будущего в теле настоящего. Оглядываться назад, когда надо смотреть только вперед, на острие сабли.

— Прости, Андрей, — прошептал я едва слышно. Губы слушались плохо, они пересохли и потрескались. — Ты был хорошим парнем. Честным. Ты хорошо поработал. Спасибо тебе за всё.

Я вытянул обе руки над углями. Жар лизнул больно, словно язык тигра, но я не отдернул руки.

Береста, скрученная памятью дерева, «сопротивлялась».

— Но дальше… — я сжал пальцы крепче, чувствуя хрупкость материала, несмотря на эластичность. — Дальше Семён справится сам. Без тебя.

Я разжал пальцы.

Берестяные свитки упали на красные, дышащие жаром угли.

Секунду ничего не происходило. Они лежали, свернувшись, как маленькое, мертвое существо. А потом края почернели, свернулись еще туже, и язычок пламени, веселый и ярко-желтый, жадно лизнул уголки.

Огонь побежал по строчкам.

Я смотрел, не отрываясь, как исчезает мой XXI век. Как сгорают интерпретации событий сквозь призму Андрея. Как исчезают термины, непонятные никому в радиусе четырёхсот лет.

Пламя добралось и до слова «Батя». Оно не хотело гореть. Береста в этом месте была пропитана чем-то солёным — может, потом, может, слезой, которую я не заметил, когда писал. Но огонь был беспощаден. Он сожрал и это.

Остался только пепел. Легкий, невесомый серый пепел, который тут же подхватил поток горячего воздуха и унёс вверх, в черное небо, к равнодушным звездам.

Я сидел и смотрел на пустые угли.

И вдруг, странным, необъяснимым образом, я почувствовал… облегчение.

Словно с плеч упал тот самый невидимый мешок с камнями, который я таскал с первой секунды пробуждения в поле среди трупов. Мешок сомнений, мешок сравнений, мешок чужой, ненужной морали.

Внутри стало пусто и звонко. И в этой пустоте больше не было паники. Там была злая, холодная решимость.

Я глубоко вздохнул, втягивая носом запах дыма, степной полыни и подсыхающих кирпичей. Запах моего дома.

Спина стрельнула болью, когда я распрямился, но я даже не поморщился. Я расправил плечи, чувствуя, как хрустят позвонки.

Андрея больше нет.

Есть заместитель сотника Семён.

И у него завтра очень много дел, как и всегда.

* * *

Прошло чуть больше двух недель.

Две недели замешивать глину, таскать воду, ругаться с уставшими до чёртиков мужиками и смотреть, как из серого небытия поднимается что-то похожее на жильё…

Стены наших новых «коттеджей» из самана поднялись уже по пояс.