ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

После штурма, оставившего острог в руинах, на плечи Семёна ложится не только груз потерь, но и нелегкая задача — вернуть людям волю к жизни. Он внедряет «знания из будущего», чтобы отстроить разрушенное и подготовиться к новым битвам, сжигая мосты к прошлому и свою старую личность. Он становится есаулом. Но сможет ли этот странный лидер создать не только крепость, но и новую цивилизацию на руинах Дикого Поля, и какой ценой ему достанется эта победа?

Боевой запал — это самая дорогая валюта, которую организм даёт тебе в долг под бешеные проценты. Пока идёт бой, пока ты на кураже рубишь, колешь и орёшь, ты — полубог. Тебе кажется, что у твоего ресурса нет дна. Но как только всё заканчивается, приходит коллектор. И этот коллектор вышибает долги безжалостно: болью, апатией и свинцовой тяжестью, которая наливается в каждую клетку тела. Я стоял посреди двора, опираясь на саблю, как на костыль, и чувствовал, как во мне гаснет ярость и поднимается холодная ясность. Не плакать, не распускать сопли, а смотреть вокруг и считать.

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Сохли они неравномерно, местами трескались, и я бегал между бригадами, как прораб на сдаче элитного ЖК, заставляя замазывать щели свежим раствором с навозом. Навоз, кстати, стал стратегическим ресурсом. Раньше его просто сгребали подальше, а теперь за каждую кучу шла тихая конкурентная борьба между подопечными десятками.

Острог постепенно преображался. Но это была пока ещё жизнь в реанимации. Степенная, осторожная. Раненые начали выползать из лазарета, щурясь на солнце. Кто на костылях, кто с пустой петлёй рукава, заправленной за пояс. Они сидели у стен, грели кости и смотрели на нас, работающих, с той особой ветеранской снисходительностью, которую ни с чем не спутаешь. Мол, стройте, стройте, салаги, мы своё уже отвоевали.

Но главное напряжение висело не в воздухе стройплощадки. Оно сгущалось вокруг двух центров силы. Атаманской избы, где всё ещё сидел Филипп Карлович Орловский (окружённый лавандовым амбре и своими рейтарами), и остального гарнизона.

Всем было очевидно: так дальше жить нельзя. Орловский был номинальной головой, но шея давно переломилась. Реальные вопросы — от «где взять зерна» до «кого поставить в ночной секрет» — решались у костра Максима Трофимовича или возле меня. Власть, как вода, утекла из дырявого ведра манерной бюрократии в русло суровой необходимости.

И прорыв плотины был неизбежен.

В то утро Максим Трофимович подошёл ко мне, когда я проверял кладку новой бани. Ерофей, ругаясь с камнем, пытался доработать свод печи, и я как раз объяснял ему принцип тяги на пальцах.

— Семён, — тихо позвал сотник.

Он выглядел уставшим, но крепким. Как старый дуб, который побило молнией, обожгло огнём, но корни всё ещё держат. Шрам на щеке потемнел, в бороде прибавилось седины.

— Да, Максим Трофимович?

— Карл Иванович был у меня. И Остап заходил.

Он помолчал, глядя, как Ерофей укладывает тесаный валун.

— Пора Круг собирать, Семён. Негоже так. Филипп Карлович, конечно, барин важный, но войско без головы — что всадник без коня. Поводья вроде есть, а скакать не на чем. Его слово больше не имеет веса ни для кого из наших в остроге, и заставить их подчиняться ряженому я не могу.

Я вытер руки о тряпку, висевшую на поясе.

— Думаете, пора? Орловский не обрадуется. Он всё ещё наказной атаман, бумагу имеет.

— Бумагу ветром унесёт, а людей кормить и защищать надо. Пусть спасибо скажет, что он и его платки всё ещё целы, — отрезал Максим. — Завтра спозаранку. На плацу. Сбор будет не парадный — по делу говорить станем.

Глава 4

На следующее утро туман ещё не сошёл с низин, а на плацу уже гудело.

Это было не то торжественное построение, которое любят показывать в кино: с развёрнутыми знамёнами, чистыми кафтанами и блестящими саблями. Нет.

Это был сбор выживших и изнурённых. Инвалидная команда, перемешанная со стройбатом.