ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Из будущего прямо в Сталинград 43-го. Но не для того чтобы изобретать командирскую башенку, перепевать Высоцкого и лично побеждать всю армию Гитлера вкупе с его союзниками.
Нет.
Бои закончились. Фронт ушёл на запад.
И настало время строить. Превращать символ стойкости страны в символ её возрождения.

Михаил Шерр, Аристарх Риддер Накануне, получив известие о приезде комиссии и нисколько не сомневаясь в положительном вердикте, Владимир Фёдорович предложил сразу же после окончания её работы, в присутствии всех членов, без единой минуты промедления начать монтаж первого серийного дома. Задумка была красивая и убедительная: первая пятиэтажка ещё не принята комиссией, а мы уже готовы приступать к монтажу следующей. Пусть видят, что это не штучный эксперимент, а настоящее серийное производство жилья, поставленное на поток.

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Но не нужно было быть большим стратегом, чтобы не понимать: пришла очередь освобождения этой союзной республики. Во второй половине июня начиналось самое благоприятное время для начала наступления: длинные дни, подсохшие дороги, готовность войск.

Возможно, какой-то конкретной информацией располагал комиссар Воронин, но он, естественно, делиться ею ни с кем не стал. Его лицо оставалось непроницаемым, как и положено человеку его профессии. Сегодня была очередная, уже третья годовщина начала войны. Когда выпили за Победу, воцарилась тишина. Каждый, наверное, вспоминал этот день страшного сорок первого. Где он был тогда? Что делал? Кого потерял?

Мне, Георгию Хабарову, больше вспоминался другой день, двадцать четвёртого июня, день страшной бомбёжки Минска. Горящие дома, крики людей, трупы на улицах. Но сейчас я думал не об этом.

Через несколько часов, ранним утром двадцать третьего июня, сразу четыре советских фронта начнут мощное наступление, и уже третьего июля столица Советской Белоруссии будет освобождена. Я знал это наверняка.

Посиделки длились недолго. Налив в третий раз треть стакана коньяка, Чуянов поднялся из-за стола. Он расправил плечи, словно готовясь к новому бою.

— Вот и пришло время нам расставаться, товарищи, — его голос дрогнул, выдавая испытываемое им волнение. — За нашей спиной уже трудные годы войны и не менее трудные месяцы восстановления. Ещё идёт война, и возможно всё, но надеюсь, что после нашей Победы, а она уже не за горами, нам ещё доведётся увидеться. Тогда мы вспомним, как мы воевали, а потом трудились, восстанавливая разрушенное.

Комиссар Воронин сразу же уехал. У него забот был полон рот. Зименков тоже ушёл почти сразу же, и мы остались втроём: Чуянов, Андреев и я.

Чуянов разлил остатки коньяка

и поднял свой стакан. Янтарная жидкость поблёскивала в свете лампы.

— Ну что, тут остаётесь вы. Врать не буду, не очень рад переводу. За эти годы прикипел здесь всей душой. Да и всё последнее время ладилось. А там такое предстоит, думать страшно. Зачастую не будешь понимать, на кого положиться можно. Но выбирать не приходится. Постараюсь, разумеется, оправдать доверие.

Мы с Виктором Семёновичем поехали проводить Алексея Семёновича на аэродром. Ночь была тёплой и звёздной. Где-то на горизонте догорала поздняя заря. Глядя вслед разбегающемуся самолёту, товарищ Андреев спросил:

— Как думаешь, куда Алексея Семёновича направят?

Я пожал плечами.

— Однозначно в Белоруссию и, скорее всего, в Минск.

— Что Белоруссия, понятно, но почему в Минск? — удивился моему прогнозу Виктор Семёнович. Он повернулся ко мне, ожидая объяснений.

— Он меня как-то о Минске расспрашивал, поэтому я так и подумал, — объяснил я свой ход мысли. — О детском доме, о предвоенном городе. Явно непросто так интересовался.