ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Опытный рабочий, всю жизнь проведший за станком, приходит в себя в теле худого мальчишки Прошки — бесправного работника паровозного завода.
Калуга. 1887 год. Грязный цех, ременные передачи, грубый инструмент и начальство, которое привыкло списывать свой брак на слабых.
Для них Прошка — мальчишка для побоев.
Но теперь в этом теле — старые руки, рабочий глаз и человек, который видит: каждая ошибка здесь пахнет не только маслом, но и чужой выгодой.
Металл можно выправить. Станок можно настроить.
А тех, кто делает брак нарочно, придётся разобрать по винтику.

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Лицо его сначала погрустнело, потом побледнело от вспыхнувшей ярости, но злость быстро потухла, оставив лишь горькую, уязвленную тоску.

Я ударил в самое больное, незащищенное место. Он что, всерьез думал, что никто вокруг не замечает, насколько он нынче подслеповат? Что никто не видит, как он щурится, пытаясь разглядеть риски на чертежах? А в токарном деле зрение — это жизнь и кусок хлеба. Почему он очки себе не купит? Из упрямой гордости? Или в этом времени это настолько неподъемно дорого для простого работяги?

С этим я пока не разобрался, но уж походя оскорблять себя точно больше не позволю, здоровому или больному.

Старик тяжело сглотнул, желваки на его впалых щеках нервно дернулись.

— Чего уж там… делай, что нужно, — глухо, с надрывом произнес он, отводя взгляд от моего лица. — Раз уж такой глазастый да шибко уверенный в себе выискался. Только уговор: если не сделаешь или металл запорешь — так до конца месяца только лишь соплёй тебя звать и буду. И дневного заработка на сегодня ты лишишься как есть. По рукам?

— А базовых денег-то ты меня уже не лишишь, дед, — спокойно, со знанием дела парировал я. — Разве что той премии, что положена ученикам сверх оклада за особо добрую работу. Я прекрасно знаю устав: мои законные восемь рублей в месяц мне вынь да положь. Но полтину сверху я бы тебе, конечно, не отдал. Самому нужна каждая копейка. Мне, вообще-то, семью кормить надо.

Матвей ничего не ответил. Он лишь с какой-то тоскливой, бессильной завистью посмотрел вглубь пролета, туда, где уже вовсю гудели два соседних станка. Там мастеровые споро зажали тяжелые болванки в тиски и начали пускать первую, блестящую в тусклом свете стружку. Старик махнул своей мозолистой рукой, всем своим сгорбленным видом показывая: куда уж нам за ними угнаться.

Затем он бросил на замершего Ульяна такой тяжелый, презрительный взгляд, в котором читалась вся боль старого мастера: мол, за какие грехи достались мне на старости лет эти сопливые ученики, которые хвостовик резца от рашпиля не отличат?

Я проигнорировал его пантомиму и повернулся к напарнику.

— Задачу понял, Ульян?

— Как тут не понять… — парень нервно сглотнул, косясь на вращающийся шпиндель. — Да только… получится ли у нас? Боязно.

— А вот если стоять да сомневаться, да при этом в носу ковыряться, так уж верно ничего путного не выйдет, — отрезал я. — Всё, хорош дрожать. Пошли в кладовую брать свои заготовки. Будем делать лучший в цеху шпиндель клапана водомерной колонки.

— Так уж и лучший? — усмехнулся он.

— А худший ты и без меня сделаешь, — ответил я.

Глава 19

Калуга. Главная паровозная мастерская.

9 мая 1887 года

Я усмехнулся и ободряюще похлопал Ульяна по тощему плечу, вырывая его из нервного ступора. Работать надо бодро.