ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Опытный рабочий, всю жизнь проведший за станком, приходит в себя в теле худого мальчишки Прошки — бесправного работника паровозного завода.
Калуга. 1887 год. Грязный цех, ременные передачи, грубый инструмент и начальство, которое привыкло списывать свой брак на слабых.
Для них Прошка — мальчишка для побоев.
Но теперь в этом теле — старые руки, рабочий глаз и человек, который видит: каждая ошибка здесь пахнет не только маслом, но и чужой выгодой.
Металл можно выправить. Станок можно настроить.
А тех, кто делает брак нарочно, придётся разобрать по винтику.

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Хотя, признаться честно, глубоко внутри я сам до конца не был уверен, что сходу выдам идеальный результат на этом убитом оборудовании. Но память рук никуда не делась.

Когда-то, в своей прошлой, взрослой жизни, я сутками стоял у современных станков с ЧПУ, и мне приходилось изготавливать детали куда более сложной геометрии. И принципы обработки металла не так чтобы кардинально изменились. Инструментарий — да, но не сама суть. Так что отставить сомнения, справимся. Мы с металлом всегда находили общий язык.

И только-только мы принесли тяжелые, пахнущие маслом стальные болванки к нашему верстаку, как воздух цеха разорвал истеричный вопль:

— Ты что наделал⁈

С таким диким криком в пролет ворвался Эраст Никитич.

Если бы он рявкнул только один раз на входе в цех, то плотный, вибрирующий гул работающих станков, визг резцов и хлопки приводных ремней не дали бы мне расслышать ни слова — и это было бы весьма неплохо. Но толстый смотритель не унимался. Он повторял одно и то же, тяжело топая коваными сапогами по бетону и стремительно приближаясь к нашему ряду. Он был в таком бешенстве, что даже не замечал, как другие мастеровые и их перепуганные подмастерья инстинктивно вытягиваются по струнке при его приближении.

— Ты что там наплел Рудольфу Карловичу⁈ — брызжа слюной, словно ядовитая змея, прошипел свин, оказавшись совсем рядом.

Я даже не повернул головы. Только демонстративно продолжал делать свою работу — замерял штангенциркулем параметры болванки, чем, несомненно, довел смотрителя цеха до точки кипения. Такого пренебрежения от «сопляка» он вынести не мог.

— Я к тебе обращаюсь, щенок! — проревел он.

Его тяжелая, потная лапа легла мне на плечо, пальцы больно впились в ключицу. Он с силой рванул меня на себя, разворачивая.

Это была его главная ошибка. Мое тело среагировало на агрессию раньше, чем мозг успел отдать приказ. Я крутнулся на каблуках своих старых, разъезжающихся сапог и, используя его же инерцию, шагнул вплотную к нему.

В моей правой руке был зажат небольшой, но очень качественный трехгранный напильник. Одно неуловимое движение — и острие инструмента уперлось точно в тугую ткань жилетки на его выпирающем пузе. Я чуть подался вперед, поднажав ровно настолько, чтобы Эраст через слои сукна и хлопка отчетливо почувствовал: одно мое резкое движение, и этот напильник с легкостью вспорет ему брюхо, выпустив кишки прямо на грязный пол цеха.

Он попал как кур в ощип.

— Т-ты… — смотритель поперхнулся собственным криком.

Его багряное лицо мгновенно потеряло краску, став пепельно-серым.

Он испуганно посмотрел на напильник, после чуть ли не на все триста шестьдесят градусов закрутил головой, ища поддержки у рабочих, но мы стояли так близко, что никто из-за станков не видел, что у нас там.