Колонна второго эшелона запнулась, попятилась, смешалась, в неё начали вливаться бегущие, строй начал ломаться.
И тут сзади, из дыма, прозвучал громовой голос генерала-майора Румянцева.
— Вперё-ё-ёд! Не давай опомниться! Дожимай их, вперёд!
И мы пошли. Медленно, экономя дыхание и силы, но неотвратимо, как сама смерть. С каждым нашим шагом паника впереди нарастала.
По всему полю, справа и слева, со всех сторон, грянуло «ур-ра», и я орал вместе со всеми, окончательно срывая голос.
Из дыма справа поднималась в полный рост и шла вперёд вторая дивизия, вернее, то, что от неё осталось. Чёрные от пороха, оборванные, страшные. Они шли, пошатываясь, со штыками наперевес, и орали так, как орут люди, уже распрощавшиеся с жизнью. Мы сами едва не сцепились с ними в дыму, в суматохе, но сумели разойтись, окликнув друг друга, а потом наши линии слились в одну, и какой-то закопчённый солдат Киевского полка хрипел тихонько, обняв меня за шею.
— Пришли, родненькие, пришли, братцы, а мы-то уж…
Седой офицер второй дивизии, с рукой на перевязи, поймал за плечо нашего фельдфебеля.
— Чьи вы, братцы? Откуда?
— Резерв, генерала-майора Румянцева! — отвечал Климов.
Офицер просиял, отпустил его, заулыбался сам себе.
Пруссаки откатывались назад, сначала пятились, огрызались залпами, потом побежали, потом начали драпать. По-настоящему, бросая оружие, обозы, пушки, раненых. У ручья, накренившись, застряли брошенные прусские орудия,
прислуга обрезала постромки и умчалась верхом на упряжных лошадях. Первые пленные задирали руки в гору, кричали что-то на немецком, и их просто отводили в тыл, как скотину с ярмарки, устало и деловито.
Вдогонку убегающим прошла казачья лава, с гиканьем и свистом, и мне почудился среди этого шума знакомый голос, но казаки умчались стремительно, развлекаясь и показывая свою удаль друг дружке на отстающих пруссаках. Упражнялись с саблями, можно сказать.
Преследовать нас никто не повёл. Люди просто останавливались, не обнаружив противника перед собой, стояли, качаясь, и глядели вслед бегущим. Сил не осталось ни у кого, кто-то опирался на фузею, кто-то садился на землю, кто-то блевал. Кто-то истерически смеялся, какой-то старый гренадёр просто лежал на траве и глядел в небо, целый и невредимый.
Бой покатился дальше, уже не бой, а просто избиение бегущих, и после него осталась тишина. В ушах звенело, вдалеке ещё постреливали, но после того, что было, это можно было назвать тишиной.
Я стоял, опираясь на фузею, и глубоко дышал, не веря, что всё кончилось. Руки тряслись, теперь тряслись, колени превратились в кисель, меня мутило. Штык мой был бурым от крови по самую мушку, шляпу я где-то потерял, сам не знаю, где именно. Во рту стоял неприятный привкус крови и пороха.
Победа. Виктория. Всё, как по учебнику.






