ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Я нырнул в реку в двадцать первом веке, а вынырнул в восемнадцатом. В одних трусах, без документов и денег. Деревенский староста сдал меня в рекруты вместо своего сынка, и вот я уже стою перед строем, привязанный к ружью, а по спине бьют шпицрутенами.
Сто ударов за снятый парик. Добро пожаловать в русскую императорскую армию.
Я не привык, чтобы меня держали за бесправную скотину. Я знаю, что будет дальше: Гросс-Егерсдорф, Цорндорф, взятие Берлина. Только в учебниках не написано, доживу ли я до этого момента.
Из рекрута — в офицеры. Из грязи — в дворяне. Через кровь, муштру и порох. А премьер-майор Рамзай ответит за мою изувеченную спину.

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

— По самую задницу, значит… — сквозь зубы процедил ротный, а потом приподнялся на локте из последних сил. — Климов! Гаврила! Принимай роту! Гусев, живо к нему. Строй держите, сукины дети!

И мы держали. Я орал за двоих, вместе с фельдфебелем, сколачивая из разрозненных бойцов единое подразделение, равнение по знамени, в одну линию становись. Сержант Белов подгонял нерасторопных солдат тяжёлой рукой, двое нестроевых уволокли Далевского к опушке леса, и капитан долго ещё вытягивал шею, разглядывая свою роту в дыму сражения.

Мимо пронёсся премьер-майор Рамзай, с обнажённой шпагой в руке, с завитыми буклями, торчащими из-под шляпы, весёлый и злой, словно творящееся вокруг кровопролитие бодрило его лучше любого снадобья. Он окинул нас внимательным взглядом, подмечая всё разом, и меня, и роту, и Климова, и знамя. Ничего не сказал, но я видел — он запомнил происходящее, всё подметил.

А потом слева, из плотного дыма, выдвинулась свежая прусская колонна.

Левальд направил в бой собственные резервы, прусский барабан бил наступление, и солдаты шли, как на смотре в Потсдаме, с примкнутыми штыками, ровными шеренгами. Второй эшелон, против нашего резерва, и в дыму их колонна казалась бесконечной, а наши ряды — жалкими и крохотными.

— Слева! — заорал я, что есть мочи, срывая голос. — Колонна слева!

Наша рота начала заворачивать фланг, торопливо, точно как пруссаки заворачивали перед нашей штыковой, вразнобой, не успевая. Я уже прикидывал, сколько мы продержимся против свежего батальона и сколько наших поляжет, как вдруг случилось то, чего не смог бы придумать ни один фантазёр.

Колонна дала залп, но не по нам. Слитно, ровно, в упор. Но не по нам.

К ней навстречу из того же дыма бежала её собственная первая линия, дрогнувшая, откатывающаяся назад, те, кого мы смяли и деморализовали. Синие бежали на синих, и свежий батальон, не признав в дыму, кто бежит на них, ударил по ним. Их можно было понять, когда из дыма на тебя валит толпа, никто не станет разбирать цвет мундира.

Я видел это с пугающей ясностью, дым словно специально рассеялся перед нами. Целый ряд бегущих пруссаков скосило, как серпом, уцелевшие останавливались, махали руками, разбегались в стороны, что-то кричали, но без толку, вторая шеренга дала ещё один залп туда же.

— Не стрелять! — крикнул я, хватаясь за ствол чужой фузеи, которую кто-то уже успел вскинуть. — Стой! Пусть сами!

По нашей линии прокатился короткий злой смешок, и мы смотрели, как хвалёный прусский орднунг заставляет пруссаков лупить друг дружку в дыму.

Этого их первая линия уже не выдержала. Одно дело — стоять против вражеских штыков, и совсем другое — когда по тебе стреляют свои же. Уцелевшие побежали кто куда, бросая ружья, и паника, как лесной пожар, начала распространяться по другим батальонам.