Армия же стояла неподалёку от Гросс-Егерсдорфа. День, другой, третий. Хоронили мертвецов, свозили раненых, в лазаретах, сказывали, началась ещё одна эпидемия, на этот раз оспа. А у солдатских костров болтали про Кенигсберг. Дорога на столицу Пруссии открыта, Левальд побит, нужно только поднажать, и вся Восточная Пруссия упадёт нам в руки, точно спелое яблоко, но… Армия стояла.
На шестой день тронулись, вперёд, к Велау, в обход, и все повеселели, наконец-то идём добивать, но Левальд боя не принял, снялся и отошёл, а мы ещё день шли по следу тяжёлой неповоротливой колонной.
А потом пришёл приказ.
Армия поворачивала, обратно за Прегель и дальше к Неману, к магазинам. Слово «отступление» в приказе не звучало, но по сути всё это и было отступлением. Орки не отступают, они атакуют в противоположном направлении.
Роты гудели, как разворошённый улей. Побили, мол, пруссака, а теперь драпаем. Генералы опять лево-право перепутали, и всё в таком духе.
— Разговорчики отставить! — рычал Климов, но было видно, что он и сам растерян.
Некоторые даже надеялись, что наверху образумятся, прикажут повернуть на Кенигсберг. Не образумились.
Я в эти разговоры не встревал, но и не пресекал, молча шагал по пыльным прусским дорогам, ощущая на себе, как победа превращается в стратегическое поражение. Я знал, что всё этим кончится, но всё равно мне было не по себе. Это странное отступление, формально обусловленное начинающимся голодом и проблемами с логистикой, на самом деле было результатом дворцовых интриг, и про такое я не желал говорить даже с самыми близкими.
Сказывали, государыня больна, совсем плоха, и вот-вот отойдёт, а значит, престол унаследует Карл Петер Ульрих Гольштейн-Готторпский, он же — будущий император Пётр III, а если захватим Пруссию сейчас, на которую наследник едва ли не молится, можно серьёзно навредить своему положению. Вот
Апраксин и не рисковал, и генеральное сражение, наша виктория при Гросс-Егерсдорфе, у него вышло совершенно случайно.
Мог ли я тут что-нибудь переменить? Очень вряд ли. Ну пойду я к фельдмаршальской ставке, ну доложусь, что из будущего и знаю весь прикуп. Что отступать нельзя. В лучшем случае посмеются, в худшем — дыба, кандалы, монастырское покаяние в одиночной келье. В своём нынешнем положении я всё ещё не мог ничего сделать, я был песчинкой в жерновах истории, значит, надо карабкаться выше, туда, где моё слово уже будет что-то значить.
Не пройдёт и полугода, и Кенигсберг сам, без единого выстрела, присягнёт на верность матушке-императрице. Апраксина арестуют, командовать армией назначат кого-то другого, и новый командир снова поведёт нас в эти места, завоёвывать обратно то, что уже было нашим. Снова платить кровавую цену за каждую пядь земли.






