Как назло, ефрейтор Егоров обнаружился за дальней избой. Лежал себе в теньке с травинкой в зубах, прикрыв лицо треуголкой, и мне аж поплохело от подобной наглости.
— Я от Никифора. Из третьей роты, — сказал я.
— Ага, — ответил Егоров.
— Передать попросил, — я выудил мешочек из-за пазухи. — Два гривенника. И играть он сегодня не придёт.
— Да он чё, сволота… — процедил Егоров, поднимаясь на ноги. — Так, а ты кто такой?
— Василий. Гусев. Третья рота, — спокойно ответил я.
— А, поротый… — скривился Егоров. — Ну давай гривенники сюда.
— Погоди. Пересчитаем и записку составим, что я тебе всё передал, — сказал я.
— Борзеешь? Меня все знают, — сказал он.
— Я не знаю, — хмыкнул я в ответ. — Давай не будем друг другу проблемы создавать.
Я держался с ним абсолютно спокойно, нисколько его не боясь. Может, и зря, но я считал, что мне уже нечего бояться. И он это заметил.
— Грамотный? — спросил он.
— Да. Обращайся, если написать чего потребуется, — сказал я.
— Ну давай считать, — хмыкнул он. — Ишь ты, из-за двух гривенников…
Пересчитали всё до последней монетки, я составил акт приёма-передачи в двух экземплярах. Как говорили у нас в конторе, больше бумаги — чище жопа.
Тут, правда, пришлось писать на платочке, подобранным у костра угольком.
— Закорючку поставь. Или крестик, — попросил я.
Ефрейтор поставил, я передал ему деньги.
— Никифору скажи, чтоб завтра явился по-хорошему, понял? — спросил он.
— Понял, — ответил я и заковылял обратно.
Не хотелось становиться участником каких-то тёмных делишек, но я уже, кажется, невольно им стал. В любом полку есть своя теневая сторона, скрытая от постороннего наблюдателя.
Обратно я шёл, погружённый в глубокие раздумья, почти как сомнамбула. И поэтому резкий окрик застал меня врасплох.
— Эй! Солдат! — громко рявкнул кто-то сзади. — Стоять! Кру-угом!
Рефлекс сработал раньше, чем я это осознал. Я остановился и развернулся. Передо мной стоял молодой офицерик с тонкими усиками над верхней
губой, багровый от гнева, настолько, словно я только что назвал его усики пропуском в трусики.
— Ко мне! Бегом! Ма-арш! — приказал он, но на последней команде его голос, который он старательно пытался сделать грубее, чем есть, подпустил петуха.
Ненавижу бегать. Я готов пройти десятки километров без единого привала, поднимать тяжести или крутить педали, но бег всегда оставался моей слабой стороной, даже на короткие дистанции. А уж бегать по приказу какого-то сопляка… Всё моё нутро горело от обиды и недовольства.
Он, впрочем, стоял слишком близко, чтобы бежать к нему, так что я сделал три строевых шага и приложил руку к шляпе.
— Почему не поприветствовал офицера как положено, солдат⁈ — рыкнул он, бешено выпучивая глаза.
Вот оно, моё везение. Вернее, его отсутствие.






