ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Я нырнул в реку в двадцать первом веке, а вынырнул в восемнадцатом. В одних трусах, без документов и денег. Деревенский староста сдал меня в рекруты вместо своего сынка, и вот я уже стою перед строем, привязанный к ружью, а по спине бьют шпицрутенами.
Сто ударов за снятый парик. Добро пожаловать в русскую императорскую армию.
Я не привык, чтобы меня держали за бесправную скотину. Я знаю, что будет дальше: Гросс-Егерсдорф, Цорндорф, взятие Берлина. Только в учебниках не написано, доживу ли я до этого момента.
Из рекрута — в офицеры. Из грязи — в дворяне. Через кровь, муштру и порох. А премьер-майор Рамзай ответит за мою изувеченную спину.

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Как назло, ефрейтор Егоров обнаружился за дальней избой. Лежал себе в теньке с травинкой в зубах, прикрыв лицо треуголкой, и мне аж поплохело от подобной наглости.

— Я от Никифора. Из третьей роты, — сказал я.

— Ага, — ответил Егоров.

— Передать попросил, — я выудил мешочек из-за пазухи. — Два гривенника. И играть он сегодня не придёт.

— Да он чё, сволота… — процедил Егоров, поднимаясь на ноги. — Так, а ты кто такой?

— Василий. Гусев. Третья рота, — спокойно ответил я.

— А, поротый… — скривился Егоров. — Ну давай гривенники сюда.

— Погоди. Пересчитаем и записку составим, что я тебе всё передал, — сказал я.

— Борзеешь? Меня все знают, — сказал он.

— Я не знаю, — хмыкнул я в ответ. — Давай не будем друг другу проблемы создавать.

Я держался с ним абсолютно спокойно, нисколько его не боясь. Может, и зря, но я считал, что мне уже нечего бояться. И он это заметил.

— Грамотный? — спросил он.

— Да. Обращайся, если написать чего потребуется, — сказал я.

— Ну давай считать, — хмыкнул он. — Ишь ты, из-за двух гривенников…

Пересчитали всё до последней монетки, я составил акт приёма-передачи в двух экземплярах. Как говорили у нас в конторе, больше бумаги — чище жопа.

Тут, правда, пришлось писать на платочке, подобранным у костра угольком.

— Закорючку поставь. Или крестик, — попросил я.

Ефрейтор поставил, я передал ему деньги.

— Никифору скажи, чтоб завтра явился по-хорошему, понял? — спросил он.

— Понял, — ответил я и заковылял обратно.

Не хотелось становиться участником каких-то тёмных делишек, но я уже, кажется, невольно им стал. В любом полку есть своя теневая сторона, скрытая от постороннего наблюдателя.

Обратно я шёл, погружённый в глубокие раздумья, почти как сомнамбула. И поэтому резкий окрик застал меня врасплох.

— Эй! Солдат! — громко рявкнул кто-то сзади. — Стоять! Кру-угом!

Рефлекс сработал раньше, чем я это осознал. Я остановился и развернулся. Передо мной стоял молодой офицерик с тонкими усиками над верхней

губой, багровый от гнева, настолько, словно я только что назвал его усики пропуском в трусики.

— Ко мне! Бегом! Ма-арш! — приказал он, но на последней команде его голос, который он старательно пытался сделать грубее, чем есть, подпустил петуха.

Ненавижу бегать. Я готов пройти десятки километров без единого привала, поднимать тяжести или крутить педали, но бег всегда оставался моей слабой стороной, даже на короткие дистанции. А уж бегать по приказу какого-то сопляка… Всё моё нутро горело от обиды и недовольства.

Он, впрочем, стоял слишком близко, чтобы бежать к нему, так что я сделал три строевых шага и приложил руку к шляпе.

— Почему не поприветствовал офицера как положено, солдат⁈ — рыкнул он, бешено выпучивая глаза.

Вот оно, моё везение. Вернее, его отсутствие.