Не на фестивале реконструкторов, не на съёмках кино, а в настоящей армии, где взаправду бьют палками и стреляют боевыми патронами.
И я начал вливаться в жизнь артели, капральства и роты. Понемногу, как зелёный салажонок, но так или иначе стараясь демонстрировать себя с лучшей стороны. И перед сослуживцами, и перед унтерами. Офицеры до нас снисходили редко, у них был свой мир, почти не пересекающийся с нашим, и командир нашей роты, капитан Далевский, похоже, даже не различал нас по лицам. Абсолютно все, кроме самых старых солдат и ефрейторов, в его системе взглядов мало чем отличались друг от друга, и к каждому он обращался исключительно «эй, солдат».
Настоящим хозяином роты был фельдфебель. Гавриил Игнатьевич Климов, всю жизнь отдавший военной службе, и не по бумажкам, как какой-нибудь генеральский сынок, с пелёнок записанный в офицеры, а на деле, прошедший путь от простого рекрута до бывалого ветерана, бивший и турков, и шведов, начинавший службу едва ли не при царе-императоре Петре Первом.
Вот он знал каждого поимённо и пофамильно, знал роту с обеих сторон, то, что показывали на парадах и смотрах, и то, что держалось в тени. Я, как я узнал чуть позже, изначально на него произвёл не самое лучшее впечатление, ещё по прибытию в полк, и, наверное, это и стало самой большой моей ошибкой. Климов мог помочь мне избежать наказания, но не стал. Скорее даже наоборот, дал добро на то, чтобы меня вразумили поркой.
И плевать, что наказание объявил премьер-майор, есть тысячи способов его избежать. Просто Климов не стал этому препятствовать.
Зато теперь, после порки, я слышал порой обрывки разговоров, что Гусев, дескать, наконец-то взялся за ум. Даже как-то смешно, честное слово. Я сам невольно давал местным повод считать, что физические наказания помогают в воспитании солдата. Пусть даже порка совсем не при чём.
Спина заживала, тупая боль ещё долго преследовала меня после каждого движения, разукрашенный холст постепенно прошёл все цвета радуги, от багрово-красных рубцов через жёлто-зелёные гематомы к сине-фиолетовым оттенкам, пока от них не остались только белые полосы, как вечное напоминание об этой экзекуции.
Через три с половиной недели я полноценно вернулся в строй. Уже не падал в обморок на строевой подготовке, работал наравне со всеми, заступал в наряды. Понемногу пописывал записки и прошения, в основном, для своей же артели, все остальные предпочитали пользоваться услугами Прохора Семёнова.
В один из вечеров ко мне подошёл Иваныч. В свободное время, пока я сидел на колоде и вырезал себе новую ложку из липовой деревяшки, так что я невольно напрягся, завидев его хитрое выражение лица. Подошёл, чтобы нагрузить.
— А вот и ты, Вася, а я тебя ищу повсюду, — сказал он.






