Глава 4
Я немедленно напустил на себя придурковатый вид, прикинулся шлангом. Ростом он был ниже меня, телосложением меньше, моложе лет этак на восемнадцать. Но у него был медный горжет прапорщика, а у меня нет. И усиков у меня тоже нет.
— Виноват, вашбродь! — выпалил я.
— Виноватых что делают? Правильно, наказывают! — сказал он, явно повторяя за кем-то старшим.
— Так точно, вашбродь! — выпалил я.
Будь мы по гражданке, не в военной форме, я бы оттаскал этого соплежуя за ухо, как нашкодившего котёнка. Но мы в мундирах, и это накладывало определённые обязательства.
Прапорщик, кажется, такого ответа не ожидал, растерялся. Видимо, ждал, что я начну юлить и выкручиваться, а он ловко поставит меня на место.
— Разрешите доложить о проступке командиру капральства для определения меры наказания? — спросил я.
— Разрешаю, — пропыхтел он. — Шагом марш отсюда!
Я снова козырнул, развернулся, пошёл прочь строевым шагом. Хорошо, что хоть основные строевые приёмы за двести с лишним лет не изменились. Переучиваться было бы тяжело. А так что русская императорская, что советская, что российская армии чеканили шаг на прусский манер.
— А-атставить! — рявкнул прапорщик, и я, уже испытавший облегчение, остановился и развернулся снова.
Вот докопался же, как пьяный до радио…
— Почему шляешься тут рядом с пороховым погребом? — спросил он.
Потому что он находится рядом с дорогой, идиот. Его тут никак не обойти, разве что огородами.
— Виноват, господин прапорщик! — выпалил я. — Возвращаюсь в расположение!
Офицерик зло прищурился, потерял ко мне всякий интерес и взмахнул рукой, отпуская на все четыре стороны. Я поспешил удалиться, чтобы не попасться на глаза ещё кому-нибудь. А ведь Никифор предостерегал…
Я вернулся к артельной избе, Никифор там уже закончил с кулешом. Я коротко пересказал ему разговор с ефрейтором, а потом рассказал про офицерика. Сначала он был мрачный, но потом рассмеялся.
— Это ты на Жохова нарвался, на Якова Андреича, как он себя изволит величать, — объяснил он. — Сопля соплёй, а корчит из себя чёрт знает что.
Это я успел заметить. Повезло, наверное, что Жохову не взбрело в голову поучить меня как-то ещё. Горжет горжетом, а разницу весовых категорий ещё никто не отменял.
На обед вскоре вернулась вся артель вместе с Иванычем, и мы принялись стучать ложками по котелкам, а я глотал горячий кулеш, почти не жуя, и думал, что уже почти полностью привык. И к недосоленной пище, ведь соль — дорого, и к местному быту, и к нечеловеческим условиям армии. Человек, скотина такая, ко всему привыкает.
Я, в принципе, везде адаптировался быстро. Только здесь вышло чуточку иначе, но это и не удивительно, я даже в самых безумных мечтах не мог предположить, что окажусь в армии восемнадцатого века.






