ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Я нырнул в реку в двадцать первом веке, а вынырнул в восемнадцатом. В одних трусах, без документов и денег. Деревенский староста сдал меня в рекруты вместо своего сынка, и вот я уже стою перед строем, привязанный к ружью, а по спине бьют шпицрутенами.
Сто ударов за снятый парик. Добро пожаловать в русскую императорскую армию.
Я не привык, чтобы меня держали за бесправную скотину. Я знаю, что будет дальше: Гросс-Егерсдорф, Цорндорф, взятие Берлина. Только в учебниках не написано, доживу ли я до этого момента.
Из рекрута — в офицеры. Из грязи — в дворяне. Через кровь, муштру и порох. А премьер-майор Рамзай ответит за мою изувеченную спину.

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Мы купались с друзьями в Волхове, я нырнул, ногу свело судорогой. Выплыл, с трудом, но выплыл, а когда выбрался на берег, рядом никого не оказалось. Никаких следов, даже дорога исчезла, только комары были те же самые. И я, в одних трусах посреди леса.

Покричал, походил, втайне надеясь, что это всё шутка. Оказалось, не шутка. Подступившую панику быстро загнал далеко внутрь, пошёл вниз по течению. Годы походов зря не пропали, ориентироваться на местности я умел.

А вот идти босиком по лесу — удовольствие сомнительное. И всё-таки через пару часов ходьбы, искусанный комарами, голодный и уставший, я вышел к деревне, которой здесь быть попросту не могло. Ни одного электрического столба, ни одного автомобиля на улице. Только избы-пятистенки, колодцы с журавлями и изгороди из жердей.

— Шестнадцать, — равнодушный голос доктора вырвал меня из тягостных воспоминаний.

Силы покидали меня с каждым ударом, а я ещё не дошёл даже до середины строя. Пришлось стиснуть зубы, удерживая внутри крики и проклятия, и шагать под барабанный бой, пробирающий до самых кишок.

В деревне… Я ненавидел доверять чужакам, но вынужден был обратиться к старосте. Вернее, сперва я окликнул мальчишку-пастуха, а он уже позвал тятьку. Хотя бы с вилами на меня не кинулись, и то ладно. Приняли с опаской, но православный крестик на груди немного их успокоил, так что меня накормили, напоили, и даже выдали ветхие портки с рубахой.

Утром я проснулся уже в рекрутской команде, забритый в солдаты вместо одного из деревенских. Рекрутёрам плевать, кто ты, лишь бы набрать нужное количество.

— Как зовут? — рыкнул здоровенный унтер.

— Василий, — хмуро ответил я. — Гусев.

— Откель будешь? — спросил унтер, когда писарь записал мои данные.

— Из Шадринска, — честно ответил я.

— Шадринский гусь, значит, — хохотнул писарь.

Унтер даже бровью не повёл, разглядывая меня, словно жеребчика на торге.

— Грамоту знаешь? — спросил унтер.

— Знаю, — ответил я.

— Читай, — ткнул он пальцем в потрёпанную книжицу.

— «Описание пехотнаго полковаго строю разделённого в три части со всеми нужными примечаниями», — чуть напрягшись от устаревшей орфографии, вслух прочитал я.

— Смерил его, Захарка? — спросил унтер.

— Два аршина и десять вершков, — ответил суетившийся рядом со мной солдат. — В гренадёры пойдёт!

— Не тебе решать, — оборвал его унтер.

Захарка в итоге ошибся, записали меня в третью мушкетёрскую роту первого батальона Троицкого пехотного полка.

Барабана я уже почти не слышал, гулкие удары доносились как сквозь густую пелену. Голос доктора тоже маячил где-то на грани сознания, я сначала считал вместе с ним, но потом сбился. Каждый шаг отдавался болью в исполосованной спине. Страшно представить, что бывает с человеком после тысячи шпицрутенов.