— Ты, главное, зла на ребят не держи, все мы люди подневольные, все под Богом ходим…
Захотелось послать его к чёртовой матери, но я сумел исторгнуть из себя лишь невнятное бульканье.
— Да чего ты с ним возишься, — фыркнул другой унтер. — Кабы добрый кто был, а этот… Тьфу.
— Зря ты так, Федька, и этот пообтешется, — возразил первый. — Если экзекуцию переживёт.
— Да мне жена сильнее спину царапала… — со злостью выдавил я.
Оба расхохотались.
— Вишь, шутки шутит, значит, жить будет, — заключил второй, Федька, хотя мне приходилось называть его «господин сержант», даже несмотря на то, что возрастом я был старше него.
Первый, впрочем, был старше, если судить по виду, старше нас обоих, вместе взятых. Почти старик, и тем более удивительно было видеть его в чине капрала, а не фельдфебеля.
В званиях русской императорской армии я разбирался, если оставить за скобками всяких там «обер-квартирмейстеров» и «вице-фейерверкеров». И капрал примерно соответствовал младшему сержанту, командиру отделения. Тем страннее было видеть солдата с такой выслугой лет всего лишь капралом.
Два унтера тащили меня к бане. Я едва переставлял ноги, но всё же старался идти сам, а не висеть у них на руках, пусть даже это причиняло боль. Я давно привык полагаться только на себя, и эпизод с деревенским старостой только укрепил это мнение. Ей Богу, лучше бы стащил там какую-нибудь одежду и ушёл в Петербург. Там уже как-нибудь пропетлял бы, человек с мозгами всегда найдёт, как подняться. Но не в армии, где ценность твоих мозгов стремится к нулю, а всем старшим по званию нужно только одно — чтобы ты заткнулся и выполнял команды. За тебя уже другие всё подумали.
И от этого было ещё тяжелее. Отвык я от армейских порядков. А если сравнивать с той армией, в которой отслужил я, то я провёл год в пионерском лагере.
В холодную баню меня фактически занесли, а не завели, осторожно положили на полок. Осознавать, что эти же люди только что были соучастниками моего несправедливого наказания, было неприятно до тошноты.
Сержант ушёл, капрал остался со мной. Я лежал на полке, отвернувшись к стене и стиснув зубы. Капрал, которого все звали Иванычем, начал осторожно промывать мои раны.
— Ну-ну, паря, успокойся ты уже… — тихо сказал он. — Сам нарвался же, это ж надо, Рамзаю попасться…
Я не ответил. Зашипел только, когда спину пронзил очередной приступ боли от прикосновения холодной мокрой тряпки.
— Видно же, что не дурак, ну… — продолжал Иваныч, игнорируя любые мои реакции. — На, водички хоть попей.
Он сунул мне под нос деревянный ковшик. Толком попить я не сумел, зубы стучали по краю ковшика, меня знобило и трясло. В жизни так хреново себя не чувствовал. И что-то подсказывало мне, что будет только хуже.
Я даже не заметил, как отключился.






