Ни один из сослуживцев не сжалился, не ударил слабее остальных. Били в полную силу, кто-то даже с оттягом. Унтер спереди тянул меня через строй, если я вдруг медлил, унтер сзади шёл, помогая мне подняться, если я вдруг оступался.
Перед моим лицом покачивался острый штык, и я вдруг ощутил соблазн покончить со всем этим унижением. Броситься вперёд, только и всего, умру быстро, от колотой раны, а не от заражения крови, которое неизбежно после стольких ударов по располосованной спине.
Но затем я увидел впереди вытянутое лошадиное лицо премьер-майора Рамзая, холёное, скучающее. Ненависть затопила меня багряной волной. Ну уж нет. Пока эта мразь дышит, я не имею права кончать всё таким образом. Секундная слабость прошла бесследно, ненависть придала мне сил.
К тем, кто порол меня, я не испытывал никаких чувств. Сложно ненавидеть часть механизма, это всё равно, что злиться на колёса и шестерни.
А вот Матвей Лукич Рамзай — другое дело. Жестокий сукин сын, искренне считающий, что делает благое дело, вколачивает дисциплину и послушание нерадивым дебилам. И что по-другому с нижними чинами нельзя, что солдат понимает приказ, только если прибавить к нему зуботычину или оплеуху. Такие и в моём времени попадались, но там на них можно было найти управу. Здесь же офицер для простого солдата — царь и бог.
Меня сроду не пороли. Даже в далёком детстве, хотя ровесники, бывало, получали отцовским ремнём по заднице. И от этого наказание воспринималось ещё острее.
Я, взрослый человек с высшим образованием, уважаемый член трудового коллектива, призёр конкурса «Русский медвежонок», наказан за такую чушь, что и поверить сложно. Сложнее, чем поверить в перенос моего тела в восемнадцатый век, эпоху пера и шпаги.
А облака здесь красивые. Белые, кучевые, словно пуховые одеяла. С детства таких не видывал. Где-то в вышине, под самыми облаками, кружил ястреб, широко раскинув крылья. Красиво.
Барабан вдруг замолчал, унтер впереди остановился. Так резко, что я едва не напоролся на штык голым брюхом.
— Сто, — произнёс доктор, подходя ко мне и осматривая спину.
Я стоял, чуть пошатываясь, продолжая неотрывно смотреть на майора Рамзая. Полковой доктор сунул мне под нос нашатырный спирт, я скривился и отвернулся. Взгляд мой на мгновение встретился со взглядом Рамзая.
— Увести, — сухо распорядился майор.
Меня отвязали от ружья, подхватили под руки. Каждое движение причиняло острую боль, ноги едва держали. Если бы не чужая помощь, я бы рухнул наземь прямо там, где стоял.
Теперь я уже не шагал, теперь я еле волочил ноги.
— Всё, паря, всё, закончили с тобой, — забормотал в ухо знакомый голос унтера.






