Оглушительно стрекотали кузнечики, дневная жара сменилась прохладой. Солнце понемногу садилось.
— Вы гляньте, какой гусь выпорхнул, — ухмыльнулся один из сослуживцев, Сенька, молодой румяный парень. — Медленно и величаво, аки не гусь, а лебедь белая!
Трое парней засмеялись, остальные молча продолжили ужинать. Иваныча не было, он умчался по каким-то капральским делам.
— Посмотрел бы я на тебя, Сенька, как бы ты выпорхнул, — проворчал Григорий, мрачный мужик с ледяным взглядом и мозолистыми руками.
— А я на шпицрутены не напрашивался, — парировал Сенька. — И не собираюсь.
— Не зарекался бы ты, — сказал Андрейка Косой, на мгновение отрываясь от гречневой каши. Прозвище своё он заслужил не на пустом месте, левый глаз у него сильно косил в сторону.
Я не знал, с какой стороны подступиться к костру, но мою заминку восприняли по-своему.
— Ты садись, Гусев, чего стоять-то, — сказал Кирилл, ещё один новобранец, паренёк с большими телячьими глазами, пододвигаясь чуть в сторону.
— А он небось брезгует, — проворчал Никифор, взъерошенный юркий мужичок.
— Не из брезгливых, — ответил я, осторожно усаживаясь между Кириллом и Трифоном, большим и добродушным парнем, способным завязать подкову в узелок.
Спину немедленно прострелило болью, но я лишь едва поморщился. В глазах Андрейки и Григория читалось молчаливое одобрение, у Сеньки с Никифором блестели смешливые искорки. Кирилл искренне мне сочувствовал, Трифону было абсолютно плевать. Последний из артели, маленький Егорка, новобранец, пришедший со мной в одной партии рекрутов, меня почему-то боялся, не смея даже заговорить в моём присутствии.
Я выскреб из котла немного гречневой каши, начал медленно есть. Люди в артели подобрались самых разных возрастов, но происхождение почти у всех было крестьянское. Один только Кирилл был, кажется, из мещан, да по Григорию чувствовалось, что пахать ему не приходилось, а вот все остальные были от сохи. Даже в моём времени культурная пропасть между мной и каким-нибудь деревенским лоботрясом могла быть огромной. Здесь она становилась почти неодолимой. Я перебирал в мыслях темы, на которые мог бы поговорить, нащупать точки соприкосновения с ними, желательно, со всеми разом, и не находил ни одной.
Выручил меня Кирилл.
— Слушай, Гусев… А больно было? — спросил он.
— Нет, щекотно, — машинально огрызнулся я, но быстро спохватился. — Больно, конечно. На одной злости только и дошёл. На Рамзая смотрел и шёл.
— Майор у нас, конечно, тот ещё мерзавец, — вздохнул Никифор. — Ему только повод дай…
— Да он и без повода может, — вставил Григорий.
На какое-то время все принялись перемывать кости премьер-майору Рамзаю.






