ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Я нырнул в реку в двадцать первом веке, а вынырнул в восемнадцатом. В одних трусах, без документов и денег. Деревенский староста сдал меня в рекруты вместо своего сынка, и вот я уже стою перед строем, привязанный к ружью, а по спине бьют шпицрутенами.
Сто ударов за снятый парик. Добро пожаловать в русскую императорскую армию.
Я не привык, чтобы меня держали за бесправную скотину. Я знаю, что будет дальше: Гросс-Егерсдорф, Цорндорф, взятие Берлина. Только в учебниках не написано, доживу ли я до этого момента.
Из рекрута — в офицеры. Из грязи — в дворяне. Через кровь, муштру и порох. А премьер-майор Рамзай ответит за мою изувеченную спину.

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Старших по званию тут не было, все были на равных, так что спокойно делились историями и сплетнями про нашего командира батальона.

В какой-то момент я поймал себя на мысли, что хочу

поделиться с ними историей про нашего зампотеха, который бил своего канцеляра шнуром от принтера и заставлял отжиматься за каждую ошибку в документе. У меня таких историй набрался бы целый вагон, но их нельзя ни рассказать, ни даже адаптировать под текущие реалии. Для всех здесь я — такой же новобранец, зелёный рекрут.

— Вы уж, братцы, простите меня, если что не так, — сказал я. — Я ведь, пожалуй, как в другой мир попал.

Ни слова неправды.

— Да что уж там, мы с пониманием, — махнул рукой Сенька.

— Все поначалу смурные ходят, — пожал плечами Григорий. — Вон, Трифон только сразу освоился, и то без подзатыльников не обошлось.

— А я чё? — пробасил Трифон.

— Барчуку-то, наверное, вообще тяжко, — сказал Сенька. — Это ж получается, полжизни сперва приёмы-этикеты, а потом раз! И в армию шагом марш, равняйсь, смирно!

— Да не барчук я, — вздохнул я.

Не поверили, видно было по глазам.

— Ну, незаконорожденный, какая разница? — сказал Сенька. — Ты руки-то свои видел? Тяжелее пера небось и не поднимал ничего. Грамотный, опять же.

На недостаток физической подготовки я не жаловался, да и по габаритам был, наверное, в первой тройке после Трифона и Григория, но Сенька, похоже, имел в виду вовсе не физическую силу. Я посмотрел на свои ладони.

— Руки как руки, — пробормотал я.

— Спина заживёт твоя, на кулачках побьёмся. Интересно, — произнёс Григорий.

— Да ну тебя, Гусев, — фыркнул Сенька. — Не хочешь, не признавайся. Всё равно не скроешь ведь. Из другого ты теста, Василий, не знаю, как тебя по батюшке.

— Да отцепись ты от него, Сенька, — сказал Никифор. — Человек пришёл, повинился, а ты опять ему бередишь. Я вот тоже думал, помру в этой армии. Орут все, по голове бьют, слова незнакомые сплошь. А потом ничего, освоился. Жить можно.

Мне вдруг подумалось, что несмотря на разделяющие нас двести пятьдесят лет и огромную культурную пропасть, мои сослуживцы, в общем-то, неплохие люди. И их тоже можно понять. Я вспомнил, как после прибытия в полк они подходили знакомиться, пытались найти ко мне подход и так, и этак. Но я настолько был погружён в себя и собственные страдания, что все попытки наладить контакт проигнорировал и оборвал. И очень зря.

— Вы это… Если кому помощь нужна с грамотой, обращайтесь, — сказал я. — Письмо там написать, или прошение составить. Чем смогу, помогу.

— Добре… — крякнул Григорий. — А то в нашем капральстве только Прошка Семёнов грамоту знает, за каждую бумажку деньгу норовит содрать, паскуда…

Может, и мне стоило брать за это деньги. Должен же мне, наконец, пригодиться диплом о высшем образовании.

— Вам за так помогу, — сказал я.