Не новьё, на саны не разгонишься, но своё отслужат.
Сэт смотрел на свёрток и не знал, что с ним делать.
— Зачем? — выдавил он наконец.
— Затем. — Корч отвёл взгляд к воротам. — Ты первый за тридцать лет, кого там, наверху, заметили без клана и без единого сана. Я таких, как ты, выпустил сотни, и все они растворились без следа, как и не было, а тебя заметили. Понимаешь, что это значит? Это не ошибка, Миккон, сколько бы они там, в зале, ни смеялись тебе в спину, и не дай им внушить тебе обратное. Слышишь меня?
Сэт не ответил, и слова Корча ложились куда-то очень глубоко, в то самое место, которое он обыкновенно держал на крепком
замке.
— И вот ещё что. — Учитель понизил голос. — Ломать тебя будут не телом, этим тебя не возьмёшь, я нынче своими глазами видел, — ломать будут вот здесь. — Он коротко ткнул себя в грудь широким пальцем. — Кланы своих чужим не прощают, а ты для них хуже чужого — ты никто, который посмел оказаться выше. Когда станет совсем тошно, напомни себе, где ты и кто ты, и не лезь в герои раньше срока — геройство, оно для тех, у кого есть запас, а у тебя запаса нет. Береги себя.
Это было больше слов, чем Сэт услышал от него за все прошедшие годы разом, и он хотел ответить — поблагодарить, сказать хоть что-нибудь, но горло свело, и он лишь кивнул. Корч неловко похлопал его по плечу, развернулся и зашагал обратно, не оглядываясь, и так было легче им обоим.
Капсула скоростного транзита проглотила его и понесла прочь от единственного места, которое он знал.
В капсуле он был не один: напротив, через проход, расположилось целое семейство клановых — холёная мать в платье, что стоило, должно быть, больше, чем детдом тратил за год, отец с фамильным гербом на отвороте и сын-ровесник Сэта, скучающе листавший что-то на дорогом, переливающемся планшете. Мальчишка мазнул по Сэту взглядом — по дешёвой сменке, по единственной сумке — и тут же отвернулся, потеряв всякий интерес, Сэт был для него частью пейзажа, мебелью. И, странное дело, от этого делалось почти спокойно — к роли мебели Сэт привык, в ней было тихо и ничего не грозило.
— … и зачем, спрашивается, пускать в Академию кого попало, — негромко, ничуть не понижая голоса ради Сэта, ведь его будто и не было, говорила мать семейства. — В наше время отбор был строгим! Всегда смотрели на кровь и родословную, на проверенных наставников за спиной. Никогда не было такого, чтоб брали с улицы кого попало, кто по непонятным причинам куратору приглянулся.
— Да кому есть дело до правил, дорогая, — с ленцой буркнул отец семейства, не отрываясь от своих, лишь ему видимых графиков и заметок, — сейчас важна сила, а она всегда была в крови. А кураторы высматривают бастардов, я думаю… Цепляются за каждого, статистику поправляют, ага.
Сэту было безразлично. Его это не трогало.






