ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Сэт Миккон — никто. Сирота без клана, без крови, без имени, которое хоть что-то значит. Вдобавок — носитель Пути Боли, проклятого Пути, на который идут от безысходности и с которого не возвращаются. В Академию, где веками куют наследников великих кланов и где рождаются Рыцари эволюции, он входит послушником под общий хохот.
За год он должен либо сломаться, либо дойти до вершины.

«Мир уступает тому, кто не отводит взгляд». Колизей горел — не настоящим огнём, а отрисованным до последней искры и выверенным движком до миллиметра, и всё же Сэту, вжавшемуся в продавленное кресло детдомовской общей комнаты, не было разницы, для него арена всегда оставалась настоящей. На голопроекции сходились двое: Рыцарь Пути Силы — гора мышц в доспехе из красной стали, каждый шаг которого вспарывал песок, — и тонкий, как лезвие, боец Пути Стремительности. Трибуны ревели так, что дрожал воздух в комнате, синий отсвет проекции ходил по облупленным стенам, а тысячи зрителей, подключившихся к виртуальному Колизею со всех уголков обитаемого мира, посылали в зал свои незримые взгляды, и Сэт ощущал их как тепло чужого костра, к которому его не звали.

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Зал вежливо аплодировал, а в первых рядах надменно кивали те, кому всё это полагалось по праву рождения.

А потом Па-вел запнулся.

Он поднёс планшет ближе к глазам, перечитал строку, нахмурился, открыл рот, закрыл — и наконец прочитал, медленно, с явным недоверием к собственному голосу:

— … и, по особому распоряжению куратора Окабэ Киичи, в Академию эволюции зачисляется… послушник Пути Боли. Сэт Миккон.

Зал замолчал — оглушительно, разом, — а потом обернулся, весь и сразу, и на Сэта глянули сотни лиц, на каждом из которых удивление быстро скисало в насмешку, а у иных — во что-то куда злее насмешки. Беспризорник, пятый кю и в Академию. Где-то в первых рядах коротко и презрительно рассмеялся юноша в дорогом, шитом точно по фигуре кителе — кто-то из Съенто-Пачин, Сэт не разобрал, кто именно, — и смешок тут же подхватили соседи.

Один Па-вел на сцене не улыбался. Сэт видел его поверх обернувшихся голов: директор смотрел в зал с тревогой человека, понимающего, как это событие перевернёт мир отдельно взятого мальчишки. Приютских Па-вел единственный никогда не срезал на людях — это в школе знали даже самые мелкие.

В лицо плеснуло жаром, ладони враз отсырели, и сотни взглядов легли на него разом — почти физически, как тепло того чужого костра с трибун, только теперь костёр развели вокруг него самого, не спросив. Стена незаметности, которую он выкладывал всю сознательную жизнь, осела беззвучно, в один миг, и он стоял у двери — видимый весь, каждому.

— Боли, говорят, да ещё и пятый кю… Беспризорник, — долетел до него обрывок чьего-то шёпота. — Окабэ, видать, совсем рассудок растерял. Куда катится Академия, если туда тащат всякий мусор из приютов.

— А может, это шутка такая? Просто проверка. Отчислят его через месяц, вот увидишь.

Сэт умел не замечать подколки и подобные шепотки, ровно с тем же идеальным равнодушием, как и не чувствовать боли, чему выучился когда-то давно. Не помня себя, пытаясь держать самообладание, по-прежнему не выделяясь даже малостью, он выскользнул за дверь. И лишь когда прохлада коридора ударила в лицо, он понял, что уже почти бежит. Позорно отступая от того, чего втайне, даже для самого себя, желал всем своим естеством.

И где-то очень глубоко, под загнанной радостью, вперемешку с желанием провалиться сквозь пол и исчезнуть, снова шевельнулась мысль, которую он гнал весь день.

Однажды. Хоть раз.

Глава 2

Приют всегда вставал рано, а в это утро и тем более. Все отправляли послушников, прошедших экзамены. Лишь немногие способны были преодолеть предрассудки и пробиться вверх по самой престижной дорожке. И соприкоснуться с такими выпускниками желали все. Поэтому Сэт, промучившись всю ночь, встал гораздо раньше других. Чтоб не быть на виду.