ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Сэт Миккон — никто. Сирота без клана, без крови, без имени, которое хоть что-то значит. Вдобавок — носитель Пути Боли, проклятого Пути, на который идут от безысходности и с которого не возвращаются. В Академию, где веками куют наследников великих кланов и где рождаются Рыцари эволюции, он входит послушником под общий хохот.
За год он должен либо сломаться, либо дойти до вершины.

«Мир уступает тому, кто не отводит взгляд». Колизей горел — не настоящим огнём, а отрисованным до последней искры и выверенным движком до миллиметра, и всё же Сэту, вжавшемуся в продавленное кресло детдомовской общей комнаты, не было разницы, для него арена всегда оставалась настоящей. На голопроекции сходились двое: Рыцарь Пути Силы — гора мышц в доспехе из красной стали, каждый шаг которого вспарывал песок, — и тонкий, как лезвие, боец Пути Стремительности. Трибуны ревели так, что дрожал воздух в комнате, синий отсвет проекции ходил по облупленным стенам, а тысячи зрителей, подключившихся к виртуальному Колизею со всех уголков обитаемого мира, посылали в зал свои незримые взгляды, и Сэт ощущал их как тепло чужого костра, к которому его не звали.

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Раскопал всё до дна, вытащил наружу, и братца Барга с треском выставили из Академии. С тех пор силовики нас, помощников, особенно нежно любят. А меня — отдельно.

— Почему тебя отдельно? — спросил Сэт.

Токей помолчал, гоняя ложкой по тарелке.

— Потому что тот мелкий, которого я потом три недели латал, — он поднял глаза, — был не из нашего корпуса. Он был из клана. Из Съенто-Пачин. Дальняя ветвь, бедная родня, которую свои же стыдятся. Я его выходил, а Джеймс мне этого не простил — что какой-то краснокожий целитель спас то, что его семья считала позором и охотнее похоронила бы. — Токей пожал плечами и снова взялся за еду. — Вот такая благодарность. Спасёшь клановому жизнь — наживёшь весь клан во враги. Запомни, Сэт — тут всё наоборот.

Сэт молча доел. Он думал о том, что Токей единственный за весь этот бесконечный день, кто говорил с ним так, будто

им двоим есть что делить на двоих, и врагов, и ужин. В детдоме у него не водилось союзников, только соседи по несчастью, каждый сам за себя, а это было что-то другое, незнакомое, от чего и теплело, и делалось слегка не по себе.

Сэт усмехнулся разбитыми губами. За окном, по ту сторону купола, темнела река Эвала, и первый его день в Академии медленно догорал. Его избили в первый же вечер, как когда-то в детдоме, и всё вышло ровно так, как он и ждал.

И всё-таки кое-что было иначе, чем прежде. Раньше после побоев он оставался один, а теперь рядом сидел человек, что латал его раны и звал ужинать, и где-то наверху профессор с усталыми глазами разглядел в нём задачу, а Ледяной — голову. За один-единственный день Сэт перестал быть невидимым — и, что пугало куда сильнее, кажется, был этому почти рад.

Глава 4

«Скорость обгоняет тело, но не взгляд: взгляд стоит на месте — и потому видит всё».

Сомаэль Сэт, «Завещание Боли»

Показательные бои в Академии затевали раз в сезон и затевали с размахом, потому что сводилось всё, если отбросить громкие слова про «живую традицию воинского духа», к одному: кланам нужна была сцена, чтобы покрасоваться друг перед другом. Наследники выходили на тренировочную арену, кураторы Путей сидели на возвышении и делали пометки, а матчи между домами оговаривались заранее, тихо, по-родственному, чтобы никто из своих ненароком не оскандалился перед чужими.

Фрикам из F7 на этом празднике крови отводилась роль зрителей с галёрки — приглашённых формально, терпимых фактически. Их Пути не годились для красивых показательных матчей, ну кому интересно глядеть, как помощник латает чужие ссадины или как разумник на три хода вперёд просчитывает скучную, заведомо верную победу. Сэт устроился среди своих, у самого края верхнего яруса, откуда вся арена лежала перед ним как на ладони.

А внизу всё было устроено ради красоты.