Песок — белый и тонкий, привозной, не чета той сероватой жиже, по которой Сэт мальчишкой ползал в детдомовском дворе, над ним дрожала, переливаясь, дополненная реальность, дорисовывая то трибуны древнего Колизея, то звёздную бездну, смотря какой антураж заказывали к очередному матчу. Пахло разогретым пласталем и дорогими чужими благовониями, что наплывали волнами из первых рядов.
Сэт впитывал всё это жадно и сам себя за жадность презирал. Быть на виду он терпеть не мог, а при этом полжизни втайне мечтал однажды очутиться там, внизу, на белом песке, и не зрителем, мечта была стыдная, невозможная, и он держал её под замком даже от самого себя, доставал разве что глухими ночами, когда никто не видел, как достают из тайника что-то краденое. Смотрел он на бои иначе, чем все, толпу завораживал блеск, а Сэт давно приучился искать в этом блеске прорехи и за три года перед экраном неплохо наловчился.
— Вон тот, в зелёном, сейчас сольёт, — вполголоса сказал он Токею, кивнув на арену.
— С чего бы? Он же из Вэлроев, их с пяти лет натаскивают.
— Левую ногу бережёт. Старая травма, видишь, как переносит вес. Противник пока не заметил, но заметит.
Токей хмыкнул, а через полминуты Вэлрой действительно поскользнулся на развороте, припал на ту самую левую, и соперник тут же снёс его одним длинным выпадом. Трибуны загудели, а Токей покосился на Сэта с выражением, которого Сэт не умел толковать, — без насмешки и без зависти, что-то потеплее и попроще.
— Жуткое у тебя зрение, приятель. Ты смотришь матч, а будто читаешь, чем он кончится.
Сэт пожал плечами и ничего не ответил. Он и сам не знал, откуда это в нём, знал только, что чужие ошибки видны ему так же ясно, как трещина на потолке детдомовской спальни, в которой он засыпал восемнадцать лет подряд.
Внизу тем временем на песок вышел Кант Съенто-Пачин, и Сэт невольно подобрался. Дрался Кант грязно — рисовался на публику, добивал уже осевшего противника на пару мгновений дольше, чем требовалось, и ловил при этом одобрительный гул родни из первых рядов. Соперник ему достался заведомо слабый, Кант это прекрасно знал и пользовался этим со вкусом. Силовики вроде Канта, подумал Сэт, оттого и любят добивать, что им важна не победа сама по себе, а чтобы все видели, как они побеждают. Кэйн Безмолвный, единственный Рыцарь Боли, чьи записи Сэт пересматривал ночами, не добивал никогда — ему попросту нечего и некому было доказывать.
— Красавчик, — процедил рядом кто-то из фриков, глядя, как Кант раскланивается. — Дождётся он своего однажды.
— Дождётся, да не от нас, — отозвался Токей беззлобно. — Нам бы доучиться да живыми отсюда выйти.
Бои шли своим чередом, предсказуемые, как церемония, пока распорядитель не объявил следующее имя, и по трибунам прокатился шорох уважения.
— Лисса Наоке.






