ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Сэт Миккон — никто. Сирота без клана, без крови, без имени, которое хоть что-то значит. Вдобавок — носитель Пути Боли, проклятого Пути, на который идут от безысходности и с которого не возвращаются. В Академию, где веками куют наследников великих кланов и где рождаются Рыцари эволюции, он входит послушником под общий хохот.
За год он должен либо сломаться, либо дойти до вершины.

«Мир уступает тому, кто не отводит взгляд». Колизей горел — не настоящим огнём, а отрисованным до последней искры и выверенным движком до миллиметра, и всё же Сэту, вжавшемуся в продавленное кресло детдомовской общей комнаты, не было разницы, для него арена всегда оставалась настоящей. На голопроекции сходились двое: Рыцарь Пути Силы — гора мышц в доспехе из красной стали, каждый шаг которого вспарывал песок, — и тонкий, как лезвие, боец Пути Стремительности. Трибуны ревели так, что дрожал воздух в комнате, синий отсвет проекции ходил по облупленным стенам, а тысячи зрителей, подключившихся к виртуальному Колизею со всех уголков обитаемого мира, посылали в зал свои незримые взгляды, и Сэт ощущал их как тепло чужого костра, к которому его не звали.

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Дальше было плохо: она была быстрее всего, что Сэт когда-либо видел вживую, и заёмная глубина против настоящей Наоке держала его ровно настолько, чтобы он в полной мере понимал, насколько проигрывает. Удар в корпус сложил его пополам, второй опрокинул на песок, но он тут же поднялся. Она была уже рядом, и снова росчерк, и снова он угадал направление, увёл плечо, поймал вскользь

вместо того, чтоб ощутить в полной мере удар лучшей выпускницы школ скорости. Угадывал он лучше, чем двигался, видел куда дальше, чем мог дотянуться.

И всё-таки он не падал насовсем. Падал и вставал, падал и вставал, и с каждым разом боль входила в него глубже, привычная, почти родная, и — странное дело — не глушила, а проясняла. Чем больнее становилось, тем отчётливее Сэт различал нутром, помимо глаз, как чужая сила Токея течёт по его Ундам, где она вот-вот прогорит, где надо придержать. А под этим течением, под самой болью, опять зашевелился знакомый багровый уголёк, и однажды, когда Лисса достала его особенно крепко и он, оскалившись, всё же поднялся на ноги, по костяшкам его сжатого кулака на долю секунды пробежал багровый отсвет — и качнулся вбок, к трибунам, к сотням смотрящих глаз, словно тянулся на них, как огонь тянется на сквозняк приоткрытой двери.

Сэт не заметил. Лисса — заметила.

Был и ещё один краткий миг — между третьим падением и четвёртым, — когда Сэт поймал её удар почти целиком. Не скорость, скорости ему было не нагнать вовек, а сам рисунок: как Лисса собирается перед рывком, куда уводит вес, какой росчерк предвещает обманный замах, а какой настоящий. На один-единственный удар он угадал всё наперёд — и не просто ушёл, а оказался ровно там, где её рука должна была пройти впустую, так что впервые за весь бой не он опаздывал за ней, а она на сотую долю секунды опоздала к нему. Обратить это чтение в удар Сэт не успел, заёмной силы не хватило, но Лисса почувствовала. Он увидел это по её глазам — по тому, как они на миг сузились, разглядывая его заново.

Толпа над ними гудела всё глуше и растеряннее. Бой шёл не по законам их мира. Приютское ничтожество не падало, как ему полагалось, а наследница Наоке не топтала его играючи, как полагалось ей, и от этого сбоя в привычном порядке на трибунах делалось уже не весело, а смутно тревожно.

Она запнулась — всего на миг, едва уловимо, но Сэт, который читал чужие заминки лучше, чем собственную жизнь, поймал и это — она впервые с начала боя помедлила, не от страха, а от чего-то другого. Любопытство, азарт, узнавание родственной странности — он не разобрал. А трибуны и вовсе перестали понимать, что происходит.