ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Сэт Миккон — никто. Сирота без клана, без крови, без имени, которое хоть что-то значит. Вдобавок — носитель Пути Боли, проклятого Пути, на который идут от безысходности и с которого не возвращаются. В Академию, где веками куют наследников великих кланов и где рождаются Рыцари эволюции, он входит послушником под общий хохот.
За год он должен либо сломаться, либо дойти до вершины.

«Мир уступает тому, кто не отводит взгляд». Колизей горел — не настоящим огнём, а отрисованным до последней искры и выверенным движком до миллиметра, и всё же Сэту, вжавшемуся в продавленное кресло детдомовской общей комнаты, не было разницы, для него арена всегда оставалась настоящей. На голопроекции сходились двое: Рыцарь Пути Силы — гора мышц в доспехе из красной стали, каждый шаг которого вспарывал песок, — и тонкий, как лезвие, боец Пути Стремительности. Трибуны ревели так, что дрожал воздух в комнате, синий отсвет проекции ходил по облупленным стенам, а тысячи зрителей, подключившихся к виртуальному Колизею со всех уголков обитаемого мира, посылали в зал свои незримые взгляды, и Сэт ощущал их как тепло чужого костра, к которому его не звали.

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Джеймс не любил, когда о ничтожествах начинали говорить, — это нарушало порядок вещей, который он привык считать своим.

А Ледяной Чджа, преподаватель тактики, не сказал никому ни слова — только сделал короткую пометку в планшете, против фамилии, которую неделю назад уже занёс туда после истории в тупике. Под строкой «Миккон» прибавилась вторая. Чджа собирал не силачей и не самородков, силачей в Академии и так было с избытком, он собирал тех, кто думает под ударом и не ломается, а таких находилось куда меньше, чем ему хотелось бы.

Сэт ничего этого не видел. Он сошёл с арены на ватных ногах и едва не упал — но не от удара, а потому что налетел на Токея, который и сам держался на ногах с трудом. Друг был бледен до серости, под глазами залегли тени, его пошатывало, и теперь уже Сэт подставил плечо, а не наоборот.

— Ну как, — слабо ухмыльнулся Токей, повиснув на нём, — стоило оно того?

— Ты на себя погляди. — Сэт перехватил его поудобнее, повёл к выходу. — Чуть концы не отдал ради того, чтоб меня всего лишь не сразу уронили.

— Так в этом вся фишка Помощи, приятель. — Токей говорил с усилием, но улыбаться не переставал. — Я тебе хоть гору отдам, а себе — шиш. Держать других умею, а как до

себя доходит, так и держать нечем. Профессиональное, так сказать.

— Дурацкий Путь, — пробормотал Сэт.

— Самый дурацкий, — легко согласился Токей и вдруг тихо засмеялся, хоть смеяться ему было больно. — Зато ты теперь местная знаменитость. Завтра вся Академия будет трепать, что приютский продержался против Наоке дольше, чем продержалась бы половина клановых. Не простят они тебе этого, само собой. Но трепать — будут.

Сэт промолчал и только перехватил его крепче. Он тащил Токея по гулкому переходу, чувствуя, как ноют все до единого Унды и как медленно гаснет в крови чужая щедрость, и думал не о поражении — поражение было делом привычным, понятным, — а о двух вещах, для которых у него не находилось ни мерки, ни слов. О том, что впервые в жизни постоял на настоящем песке и трибуны, пускай на секунду, забыли, как смеяться. И о том, что наследница большого клана посмотрела на него, ничейного, как на ровню, и сказала «в следующий раз», словно это было не оскорблением, а обещанием.

К корпусу F7 они доковыляли в обнимку, поддерживая друг друга, и оказалось, что слух их обогнал. В общем холле притихли, когда они вошли, и та самая девчонка с Пути Разума, что вечно чертила в воздухе свои светящиеся линии, оторвалась от расчётов и оглядела Сэта с головы до ног — долго, придирчиво, будто сверяла какие-то свои прежние выкладки. «Стоял против Наоке на заёмной силе и не лёг, — проговорила она негромко, ни к кому, словно заносила результат в журнал опытов. — Любопытно». И вернулась к линиям.