ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Сэт Миккон — никто. Сирота без клана, без крови, без имени, которое хоть что-то значит. Вдобавок — носитель Пути Боли, проклятого Пути, на который идут от безысходности и с которого не возвращаются. В Академию, где веками куют наследников великих кланов и где рождаются Рыцари эволюции, он входит послушником под общий хохот.
За год он должен либо сломаться, либо дойти до вершины.

«Мир уступает тому, кто не отводит взгляд». Колизей горел — не настоящим огнём, а отрисованным до последней искры и выверенным движком до миллиметра, и всё же Сэту, вжавшемуся в продавленное кресло детдомовской общей комнаты, не было разницы, для него арена всегда оставалась настоящей. На голопроекции сходились двое: Рыцарь Пути Силы — гора мышц в доспехе из красной стали, каждый шаг которого вспарывал песок, — и тонкий, как лезвие, боец Пути Стремительности. Трибуны ревели так, что дрожал воздух в комнате, синий отсвет проекции ходил по облупленным стенам, а тысячи зрителей, подключившихся к виртуальному Колизею со всех уголков обитаемого мира, посылали в зал свои незримые взгляды, и Сэт ощущал их как тепло чужого костра, к которому его не звали.

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Приютский, которого вышли освистать, не побеждал, нет, куда там, но и не ломался, стоял и стоял, поднимался и поднимался, и в этом упрямом, бессмысленном вставании было что-то, от чего смех застревал в горле.

Заёмная сила догорала. Сэт чувствовал, как она истончается, как Унды снова пустеют, и понимал тем же холодным чутьём, что следующего рывка ему уже не прочитать вовремя. Лисса поняла это одновременно с ним — и закончила. Чисто, без рисовки, короткий смазанный росчерк, которого он на этот раз не успел разглядеть, мягкий, выверенный удар под дых, и песок арены прыгнул Сэту навстречу.

Система метаката мигнула, фиксируя исход — бой окончен, поражение, ясное и полное, как и должно было быть. Тишина стояла такая, что слышно было, как гудят генераторы дополненной реальности.

Сэт лежал, хватая ртом воздух, и тело, лишённое чужой подпорки, наваливалось на него всей своей разбитой тяжестью. А потом он сделал единственное, что умел по-настоящему хорошо: упёрся ладонью в песок, подтянул колено и встал — медленно, криво, но встал, потому что лежать значило признать, что тебя нет, а он всё-таки был.

Лисса смотрела на него через всю арену. Маска холодного спокойствия, не сходившая с её лица весь бой, на секунду дрогнула — и стало видно, что под ней живой, удивлённый человек.

— В следующий раз, — произнесла она негромко, так, чтобы слышал только он, — выходи без подпорки. Хочу драться с тобой, а не с твоим целителем.

И, не дожидаясь ответа, развернулась и пошла прочь — туда, где её ждал багровый от ярости наставник клана и куда более холодное лицо кого-то из старших Наоке.

Сэт проводил её взглядом. Наследницу уже обступали свои — что-то выговаривали вполголоса, быстро и зло, и по тому, как напряглась её спина, он понял: за сегодняшнюю выходку ей достанется покруче, чем ему за поражение. И всё равно она шла к ним не пригибая головы, ровно и скупо, как двигалась всегда, и не оглянулась ни разу. Это почему-то врезалось ему крепче самого боя — как Лисса Наоке шагала навстречу собственному клану, будто навстречу ещё одному противнику, которого надо просто перетерпеть и пережить.

Сэт стоял на песке, оглушённый, и в голове стучало одно: «в следующий раз», будто этот следующий раз кто-то всерьёз держал за возможность, будто он, Сэт Миккон, ничей, пятый кю, мог кому-то понадобиться на арене не как мишень для смеха.

Где-то наверху, на возвышении кураторов, профессор Синкай чуть склонил голову набок — той самой повадкой, от которой Сэту всегда делалось не по себе. А чуть поодаль, среди клановых, Джеймс Съенто-Пачин не улыбался — спектакль вышел не тот, на какой все рассчитывали, ведь приютского полагалось высмеять и забыть, а вместо этого о нём теперь будут говорить.