ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Сэт Миккон — никто. Сирота без клана, без крови, без имени, которое хоть что-то значит. Вдобавок — носитель Пути Боли, проклятого Пути, на который идут от безысходности и с которого не возвращаются. В Академию, где веками куют наследников великих кланов и где рождаются Рыцари эволюции, он входит послушником под общий хохот.
За год он должен либо сломаться, либо дойти до вершины.

«Мир уступает тому, кто не отводит взгляд». Колизей горел — не настоящим огнём, а отрисованным до последней искры и выверенным движком до миллиметра, и всё же Сэту, вжавшемуся в продавленное кресло детдомовской общей комнаты, не было разницы, для него арена всегда оставалась настоящей. На голопроекции сходились двое: Рыцарь Пути Силы — гора мышц в доспехе из красной стали, каждый шаг которого вспарывал песок, — и тонкий, как лезвие, боец Пути Стремительности. Трибуны ревели так, что дрожал воздух в комнате, синий отсвет проекции ходил по облупленным стенам, а тысячи зрителей, подключившихся к виртуальному Колизею со всех уголков обитаемого мира, посылали в зал свои незримые взгляды, и Сэт ощущал их как тепло чужого костра, к которому его не звали.

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

У фриков, похоже, даже похвала выходила похожей на лабораторный протокол, и Сэта это отчего-то согрело сильнее любых оваций.

Багровый уголёк под рёбрами, разбуженный болью, тлел и не желал гаснуть до конца. Сэт его не понимал, не знал ему имени и, по правде, немного боялся. Но впервые за восемнадцать лет он поймал себя на том, что не хочет, чтобы тот погас.

И впервые в жизни ему не удавалось сделать то, что выходило всегда, — отвернуться, спрятаться, вжаться в привычную тень. Что-то сдвинулось в нём за эти два дня, и сдвинутое не желало вставать обратно, и, тяжело припадая под весом обмякшего Токея, Сэт с тихим испугом понял, что назад, в свою спасительную незаметность, не очень-то и хочет.

Глава 5

К утру Сэт стал знаменит — тем особым, выворачивающим наизнанку способом, какого он боялся всю жизнь. Он понял это, едва вышел в коридор. Разговоры запинались, и по коридорам, обгоняя его, бежал шепоток, обрастая по дороге подробностями, которых в самом бою и в помине не было. К завтраку выяснилось, что приютский будто бы продержался против Наоке десять минут, а к первому занятию — что он же едва не достал её, и кое-кто уже божился, будто видел, как у него по кулакам бежал настоящий огонь.

Последнее было ближе всего к правде, и именно оно нравилось Сэту меньше всего.

— Да расслабься ты, — Токей шагал рядом, и к нему вернулся обычный цвет лица, а с ним и неистребимая лёгкость. Вчера он висел на Сэте серой тряпкой, а сегодня уже хрустел на ходу яблоком, утащенным из столовой. — Слава штука полезная. Полдня всего прошло, а тебя уже знает весь курс, иные клановые за такое полжизни бьются.

— Я не хочу, чтоб меня знали, — буркнул Сэт, втягивая голову в плечи под очередным взглядом. — Я хочу, чтоб меня не трогали.

— Это, приятель, теперь две разные просьбы, и обе уже не к нам. — Токей беззлобно хмыкнул и откусил ещё. — Привыкай. Зато смотри, какая прелесть — половина из тех, кто на тебя пялится, гадает, не прячешь ли ты под этой кислой рожей что-то такое, а вторая половина злится, что вообще приходится гадать. И то и другое куда лучше, чем когда тебя просто не существует. Уж поверь тому, кого всю жизнь не существовало рядом со звёздами арены школы резервации.

Сэт промолчал. Возразить было нечего, да и не хотелось. В том, как Токей умел вывернуть любую дрянь приятной стороной, было что-то надёжное, к чему Сэт за неполную неделю успел незаметно притерпеться.

У поворота к учебным дворам их нагнал мелкий первогодок из бесклановых и, заливаясь краской, выпалил, что видел запись боя и что это было «по-настоящему здорово». Сэт не нашёлся, что сказать, буркнул что-то невнятное, а мальчишка, сияя, унёсся прочь, и Токей расхохотался ему вслед.

— Вот, полюбуйся. У тебя уже завелись поклонники. Через месяц будут клянчить автограф на накладках.