Сэт скривился — и тут же, к собственной досаде, отметил, что неуклюжее, бестолковое восхищение мальчишки царапнуло его совсем не так, как улюлюканье трибун, не противно, почти тепло. На себя за это он рассердился отдельно.
* * *
Эволюцию преподавали не в классе, а под открытым небом купола — в огромном тренировочном дворе, разбитом на сектора по Путям, где разом, бок о бок, упражнялись сотни послушников. Воздух дрожал и гудел от высвобождаемой энергии: где-то ухало, как от падающей наковальни, у силовиков, где-то расплывалась смазанными росчерками Стремительность. А в дальнем, тесном секторе, у самой стены, жалась горстка послушников Боли — семеро вчера, семеро и сегодня.
Профессор Синкай ждал их там, неподвижный, как всегда, будто и не уходил со вчерашнего занятия.
— Чип, который врос в каждого из вас в детстве, не делает ровным счётом ничего, кроме одного, — заговорил он без предисловий, и Сэт, как и накануне, поймал себя на том, что слушает внимательнее, чем громкие наставники соседних секторов. — Он переводит вашу волю в понятный телу приказ, облегчает то, что ваши далёкие предки делали голыми нервами и зачастую умирали. Силы он не даёт, ступеней не дарит. Энергию по вашим Ундам — каналам, что пронизывают тело, — гоните вы сами, и платите за это тоже сами. Сегодня учимся гнать, по первому, самому грубому Унду, от ладони к локтю. Смотрите.
Он поднял руку, и вдоль его предплечья, под кожей, прошло тусклое тепло — ровное, выверенное, без единого срыва, так что у Сэта от одного взгляда заныли вчерашние ушибы.
— Силовик на вашем месте, — продолжал Синкай, опуская руку, — заглушил бы отдачу, запер бы боль, которой тело отвечает на каждый толчок энергии, чтобы она не мешала ему расти. Так быстрее, так растят чемпионов — и так однажды ломаются, не услышав, как тело кричало «довольно». Мы не запираем ничего, мы слышим каждый крик, оттого мы медленны, оттого нас мало. И оттого тот из нас, кто
доживёт, будет знать про своё тело то, чего силач не узнает и за три жизни. Пробуйте.
Сэт попробовал. Толкнул, как умел, неуклюже, и Унд отозвался знакомой обжигающей вспышкой от запястья до локтя, рядом мелко вскрикнул и затряс рукой нервный мальчишка-фрик, а двое клановых послушников стиснули зубы и побледнели. Сэт не побледнел. Боль вошла, разлилась, привычно отгородила его мутным стеклом — и сквозь это стекло он опять, как вчера на арене, различил тем же внутренним чутьём, что проснулось накануне, как тусклый ток ползёт по выжженному каналу, спотыкаясь на старых рубцах. Он придержал его там, где, чувствовал, вот-вот прорвётся, и провёл дальше. Получилось коряво, но получилось.
Рядом дело шло хуже.






