ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Сэт Миккон — никто. Сирота без клана, без крови, без имени, которое хоть что-то значит. Вдобавок — носитель Пути Боли, проклятого Пути, на который идут от безысходности и с которого не возвращаются. В Академию, где веками куют наследников великих кланов и где рождаются Рыцари эволюции, он входит послушником под общий хохот.
За год он должен либо сломаться, либо дойти до вершины.

«Мир уступает тому, кто не отводит взгляд». Колизей горел — не настоящим огнём, а отрисованным до последней искры и выверенным движком до миллиметра, и всё же Сэту, вжавшемуся в продавленное кресло детдомовской общей комнаты, не было разницы, для него арена всегда оставалась настоящей. На голопроекции сходились двое: Рыцарь Пути Силы — гора мышц в доспехе из красной стали, каждый шаг которого вспарывал песок, — и тонкий, как лезвие, боец Пути Стремительности. Трибуны ревели так, что дрожал воздух в комнате, синий отсвет проекции ходил по облупленным стенам, а тысячи зрителей, подключившихся к виртуальному Колизею со всех уголков обитаемого мира, посылали в зал свои незримые взгляды, и Сэт ощущал их как тепло чужого костра, к которому его не звали.

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Они подносили воду, протирали тренировочное оружие, разворачивали и сворачивали циновки, а один, на глазах у Сэта, покорно встал чучелом — принимал на корпус отрабатываемые удары, чтобы наследник не сбивал кулаки о бесчувственный пласталь и не тратил себя на пустую отдачу. Клановый бил, вассал глотал боль, и оба, кажется, находили это в полном порядке вещей.

Один из вассалов был совсем мальчишка, младше Сэта, с тонкой шеей и выражением такого старательного, заранее согласного смирения, что у Сэта свело челюсти. Парнишка ловил каждый жест своего господина, подавал воду раньше, чем тот успевал захотеть, кланялся даже за брошенное вскользь «довольно». Это выражение Сэт знал наизусть — так в детдоме держались самые забитые — те, кого ломали раньше и тщательнее прочих, до самого донышка, пока не выламывали всякую охоту хотеть для себя.

— Младшие ветви, дальняя родня, должники, — пояснил Токей, проследив за его взглядом. — Своя кровь, но пожиже. Им с детства внушают, что служить лидеру клана — высокая честь. На турнирах лидеру разрешают взять с собой пару вассалов. Чтоб лагерь поставить, под удар подставиться. В сам бой им нельзя, а вот всё вокруг боя — пожалуйста.

— А у тебя? — спросил Сэт.

— У меня? — Токей рассмеялся. — У меня, приятель, вассал — это я сам. И у тебя. Мы свою воду носим сами, свои синяки лечим сами — и под удар, заметь, тоже подставляемся сами. — Он сказал это легко, но в словах царапнуло что-то, чего Сэт не ожидал. — Зато, знаешь, есть в этом и смешная выгода. Клановый полсилы тратит на то, чтоб красиво выглядеть перед собственной свитой, а нам перед кем выгораживаться? Не перед кем. Делай что должен и помалкивай.

Сэт смотрел, как вассал-чучело растирает отбитую грудь, дожидаясь следующего захода, и думал, что Корч был прав, ломать его будут не телом. Тело-то у него своё, привычное к битью, никому не заёмное, а вот эту вот ровную, всеми принятую несправедливость — что один человек по праву рождения носит чужую боль, а другой по тому же праву её раздаёт, — переварить оказалось куда труднее любого удара.

Кэйн Безмолвный свиты за собой не таскал — Сэт пересмотрел достаточно его боёв, чтобы знать это наверняка. Выходил на песок один и уходил один. Может, мелькнуло у Сэта, оттого на Пути Боли вассалов и не заведено — чужую боль взаймы не возьмёшь, она у каждого своя, не передать и не свалить на младшего, — и в этом, если вдуматься, была своя угрюмая, неудобная честность, какой во всём остальном дворе и не пахло.

Один из клановых перехватил его взгляд.

— Что, приютский, засмотрелся? — лениво окликнул он, не из злости даже, а от скуки. — Вассала ищешь? Так тебе не положено. Тебе бы самому в вассалы, да кто ж такого возьмёт.

Вокруг хохотнули.