ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Сэт Миккон — никто. Сирота без клана, без крови, без имени, которое хоть что-то значит. Вдобавок — носитель Пути Боли, проклятого Пути, на который идут от безысходности и с которого не возвращаются. В Академию, где веками куют наследников великих кланов и где рождаются Рыцари эволюции, он входит послушником под общий хохот.
За год он должен либо сломаться, либо дойти до вершины.

«Мир уступает тому, кто не отводит взгляд». Колизей горел — не настоящим огнём, а отрисованным до последней искры и выверенным движком до миллиметра, и всё же Сэту, вжавшемуся в продавленное кресло детдомовской общей комнаты, не было разницы, для него арена всегда оставалась настоящей. На голопроекции сходились двое: Рыцарь Пути Силы — гора мышц в доспехе из красной стали, каждый шаг которого вспарывал песок, — и тонкий, как лезвие, боец Пути Стремительности. Трибуны ревели так, что дрожал воздух в комнате, синий отсвет проекции ходил по облупленным стенам, а тысячи зрителей, подключившихся к виртуальному Колизею со всех уголков обитаемого мира, посылали в зал свои незримые взгляды, и Сэт ощущал их как тепло чужого костра, к которому его не звали.

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Своё, не одолженное, как сила Токея, и не доставшееся по рождению, как место кланового, а выросшее в нём за тысячу бессонных ночей, и оно, выходит, чего-то стоило.

— Тактику, к слову, на одних записях до конца не выучишь, — обронила Судзу, когда впереди уже показался корпус F7. — Запись мертва, она не меняет решений, сколько на неё ни смотри. Тебе нужен живой противник — непредсказуемый, такой, которого не просчитать заранее. — Она примолкла, и Сэт почти услышал, как у неё в голове сходится очередное уравнение. — Во всей Академии под это условие подходит ровно один человек. И он, к твоему несчастью, из клана Наоке.

Сэт сбился с шага. Незваное, всплыло холодное спокойное лицо на белом песке и брошенное ему вслед: «в следующий раз — без подпорки. Хочу драться с тобой, а не с твоим целителем». Тогда он счёл это насмешкой и почти забыл, а теперь, после слов Судзу, оно прозвучало в памяти совсем иначе, не насмешкой, а назначенной встречей, которой он сам ещё не успел толком испугаться.

В детдоме его исподволь приучили,

что думать много вредно, что кто думает, тот выделяется, а кто выделяется, того бьют. Он и не думал, точнее, думал лишь об одном, как стать незаметнее да переждать. А выходит, всё это время в нём копилось другое, ненужное по детдомовским меркам умение, и копилось не впустую, ведь сегодня за него впервые не били и не смеялись, сегодня за это самое умение его позвал к себе человек, которого боялась половина Академии. Сэт нёс это новое знание о себе осторожно, как несут полную до краёв чашку, боясь расплескать и не веря до конца, что не отнимут на полпути.

А на самом дне, тихо, не давая себя поймать, всё свербела брошенная Чджа фраза. Будто где-то это в тебе уже лежало. Будто тебе осталось лишь вспомнить. Сэт не знал, что с этим делать, и потому, как обычно, отложил на потом.

А «потом» у таких, как он, приходит само, не спрашивая, готов ли ты. В нём уже понемногу просыпалось то, чего он не выбирал и о чём не просил, и путь, который он по привычке считал своим личным, нищим, ничейным, на деле был протоптан задолго до его рождения и кем-то однажды нарочно оставлен ждать.

Глава 7

'Двое смотрят друг на друга, и каждый достраивает другого.

Берегись того, кто достроит первым'.

Сомаэль Сэт, «Завещание Боли». 2423 г.

Записку принёс не вестовой и не чип, а мальчишка-вассал из младшей ветви Наоке, и уже по тому, как он её протянул — двумя пальцами, на отлёте, будто боялся испачкаться о бесклановую руку, Сэт понял, от кого она, ещё прежде чем развернул сложенный вчетверо листок настоящей бумаги, на которой в Академии не писал почти никто.

«Нижний зал, тот, что у воды. Завтра, перед рассветом, пока ещё пусто. Без целителя. Если не придёшь, я пойму, и больше звать не буду».