ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Сэт Миккон — никто. Сирота без клана, без крови, без имени, которое хоть что-то значит. Вдобавок — носитель Пути Боли, проклятого Пути, на который идут от безысходности и с которого не возвращаются. В Академию, где веками куют наследников великих кланов и где рождаются Рыцари эволюции, он входит послушником под общий хохот.
За год он должен либо сломаться, либо дойти до вершины.

«Мир уступает тому, кто не отводит взгляд». Колизей горел — не настоящим огнём, а отрисованным до последней искры и выверенным движком до миллиметра, и всё же Сэту, вжавшемуся в продавленное кресло детдомовской общей комнаты, не было разницы, для него арена всегда оставалась настоящей. На голопроекции сходились двое: Рыцарь Пути Силы — гора мышц в доспехе из красной стали, каждый шаг которого вспарывал песок, — и тонкий, как лезвие, боец Пути Стремительности. Трибуны ревели так, что дрожал воздух в комнате, синий отсвет проекции ходил по облупленным стенам, а тысячи зрителей, подключившихся к виртуальному Колизею со всех уголков обитаемого мира, посылали в зал свои незримые взгляды, и Сэт ощущал их как тепло чужого костра, к которому его не звали.

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

— Ты странный, Миккон, — сказала она наконец, и впервые в её ровном голосе не было ни льда, ни снисхождения — была усталость пополам с чем-то тёплым, что она тут же спрятала. — Самый странный человек, какого я встречала. И единственный за всю мою жизнь, с кем мне не скучно драться. — Она подняла руку, останавливая то, что он мог бы сказать. — Не радуйся. Ты проиграл два касания против одного. Ты медленный, у тебя дрянной ранг, и в настоящем бою я бы тебя сложила, не вспотев. — Немного помолчав продолжила. — Но в настоящем бою ты бы прочёл меня к третьей минуте, и тогда быть медленным тебе бы уже не мешало. Вот этого я и не могу понять. И пока не пойму — буду приходить.

* * *

Они вышли из нижнего зала вместе и у воды разошлись — ей наверх, в клановое крыло, где ждали наставники, которым нельзя было знать, где она была, ему — в корпус F7, к фрикам, которым можно было знать всё.

Лисса остановилась на развилке, помедлила, будто решая что-то, и сказала, не глядя на него, глядя на оловянную воду:

— Завтра. Тот же час. И послезавтра. — Голос её снова стянулся в ровную нитку, в привычную маску, но Сэт уже знал, что под маской есть кое-что далекое от безразличия, и знание это грело сильнее, чем стоило бы. — Будешь учить меня видеть так, как видишь ты, а я тебя — успевать туда, куда ты смотришь. Может, выйдет толк. — Она наконец повернула к нему лицо, и в сером свете оно показалось ему совсем молодым, почти детским, без вечной своей собранности. — И ещё, Миккон. Никому. Узнает клан — мне конец, тебе тем более. Понял?

— Понял, — просто, но твердо сказал Сэт.

Она ушла, не прощаясь, скупым точным шагом, и тот ровный отсчёт, что он по-прежнему почти слышал в ней, не сбивался.

Сэт постоял ещё у воды, пока солнце не выбралось из-за кромки купола и не положило на Эвалу первую розовую полосу. Бок ныл, скула саднила — он собрал сегодня вдоволь касаний и проиграл вчистую, по очкам, как и обещал себе вчера. И всё-таки шёл он назад не как проигравший, внутри росло то же тёплое, неудобное, полное до краёв, что он принёс вчера от Чджа, — ощущение, что у него есть своё, не одолженное и не дарёное, и что это своё чего-то стоит и кому-то, оказывается, нужно.

* * *

В F7 его встретили так, как встречали всегда, то есть никто не сделал вида, будто рад, и оттого было ясно, что рады по-настоящему.

Токей сидел на полу их тесной комнаты, разложив вокруг себя склянки и катушки, и едва Сэт вошёл, как тот, не поднимая головы, бросил:

— Сядь. Дай посмотрю, что она тебе наставила. — И, когда Сэт сел и стянул куртку, Токей присвистнул, разглядывая россыпь наливающихся синяков по рёбрам и плечу. — Аккуратная. Били на счёт, не в кость, а под кость, где больно, но без следа назавтра. Школа. У вас, на Пути Боли, синяк через день сойдёт, а простому человеку неделю бы скулить.