ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Сэт Миккон — никто. Сирота без клана, без крови, без имени, которое хоть что-то значит. Вдобавок — носитель Пути Боли, проклятого Пути, на который идут от безысходности и с которого не возвращаются. В Академию, где веками куют наследников великих кланов и где рождаются Рыцари эволюции, он входит послушником под общий хохот.
За год он должен либо сломаться, либо дойти до вершины.

«Мир уступает тому, кто не отводит взгляд». Колизей горел — не настоящим огнём, а отрисованным до последней искры и выверенным движком до миллиметра, и всё же Сэту, вжавшемуся в продавленное кресло детдомовской общей комнаты, не было разницы, для него арена всегда оставалась настоящей. На голопроекции сходились двое: Рыцарь Пути Силы — гора мышц в доспехе из красной стали, каждый шаг которого вспарывал песок, — и тонкий, как лезвие, боец Пути Стремительности. Трибуны ревели так, что дрожал воздух в комнате, синий отсвет проекции ходил по облупленным стенам, а тысячи зрителей, подключившихся к виртуальному Колизею со всех уголков обитаемого мира, посылали в зал свои незримые взгляды, и Сэт ощущал их как тепло чужого костра, к которому его не звали.

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Завтра опять к ней пойдёшь?

Сэт кивнул, и в груди опять шевельнулось то же, чему он не доверял до конца. Он не сказал друзьям главного — что Лисса взяла с него слово молчать, что узнай клан, и обоим конец, не сказал и сам себе не до конца признался, отчего так тянет назад, к серому кругу у воды, к холодному лицу, на котором он впервые в жизни увидел, как трещит маска. Он просто кивнул и стал натягивать куртку.

И тут под потолком ожил ровный, безличный голос Эйро, распорядительного ИИ Академии, тот, что одинаково буднично объявлял и обед, и тревогу:

«Вниманию послушников всех Путей. Через десять дней начинается сезон сквозных испытаний. Каждому надлежит пройти проверку не только по своему Пути, но и по четырём чужим. Явка обязательна. Уклонившиеся теряют кю».

В комнате стало тихо. Токей перестал собирать склянки, Судзу подняла бровь, а Лук, бедный Лук, побледнел так, что веснушки на нём проступили, как сыпь, и пролепетал то, что подумали, должно быть, все четверо разом:

— По четырём чужим? Это как же… Боль — против Силы? Я ж… я ж и по своей-то еле тяну.

Сэт ничего не сказал. Он стоял с курткой в руках и думал не о Силе и не о Стремительности — думал о том, что через десять дней его, прятавшегося всю жизнь по задним скамьям, выставят на всеобщее обозрение по всем пяти Путям сразу, на виду у целой Академии, у кураторов, у клановых, у Джеймса Съенто-Пачина. Прятаться больше не дадут. И где-то под этой ясной, холодной тревогой тлело, против всякого здравого смысла, что-то очень похожее на нетерпение.

* * *

На верхней галерее, у клановых окон, часом раньше стоял человек и смотрел вниз, на воду, на двоих, расходящихся в рассветном сером. Стоял спокойно, заложив руки за спину, с тем ровным, ничего не выражающим лицом, какое бывает у того, кто привык наблюдать и не торопиться. Джеймс Съенто-Пачин любил рассвет — в этот час Академия спала, и видно было то, чего днём не разглядеть за толпой.

А разглядеть нынче утром было что: наследницу Наоке, тайком, без свидетелей, сходящую с приютским с задней скамьи. Джеймс не улыбнулся, он вообще улыбался редко. Просто отметил увиденное, аккуратно, как отмечают ход в долгой партии, и убрал на потом. Спешить ему было некуда, спешат те, у кого мало ходов, а у Джеймса Съенто-Пачина ходов было в достатке.

От автора:

Друзья, если вам понравилось, не забывайте ставить лайки, добавлять книгу в библиотеку, писать комментарии.

Глава 8

'Слабый бережёт себя и потому остаётся целым и пустым.

Сильный тратит себя и потому пустеет иначе'.

Сомаэль Сэт, «Завещание Боли». 2423 г.

К встречам на рассвете Сэт привык быстрее, чем привыкал к чему-либо в жизни, и это само по себе должно было его насторожить, потому что всему хорошему он привык не доверять.