Его вдова Фульвия только что от меня вышла. Перепишешь имущество, рабов, ослов, запасы. Состояние печи и жерновов посмотришь. Ты пекарь, разберешься. Надо понять, сколько она сейчас печь сможет. И нужен ли ремонт. Деметрий болел, мог запустить дела.
— Да, господин, — кивнул Марк. — Завтра утром все будет готово. Останетесь довольны.
— Ну, так иди, чего стоишь? — поджал губы Либерий, провожая его недоверчивым взглядом. — Завтра покажешь все.
Знает ведь про разговор с Афранием, подумал Марк. Иначе не произнес бы слово «пироги». Кулебяку пока на сторону не продают.
Марк шел по улице, весело насвистывая. Тут, между Целием и Эсквилином, дома куда богаче, чем в Субуре. Даже инсулы в три, редко в четыре этажа. Когда из Рима побежал народ, верхние этажи после пожаров частенько не восстанавливали, а разбирали. Все равно проку от них нет. А бывшие трущобы становились районами респектабельными и чистыми.
— Да, здесь не Субура, — завистливо протянул Марк, разглядывая аккуратную улочку с невысокими домами.
Над его головой высится громада Клавдиева акведука. На улице нет голых детей. И помои не текут по мостовой, потому что кому-то лень спуститься с седьмого этажа. Люди выглядят сытыми и опрятными. Не бывает здесь подозрительных харь, размалеванных шлюх и хохота, раздающегося в полночь из дешевых попин. Тут стража ходит и гоняет босяков.
Дальше, к воротам дома стали повыше, улицы немного поуже и погрязнее. Ослиным дерьмом потянуло, а это значит, что неподалеку мастерские и рабочий люд. Да, вот и пекарня. Она делит с термополией первый этаж инсулы. В лавке сидит вдова.
— Добрый день, почтенная Фульвия, — поклонился Марк. — Сочувствую вашему горю. Меня прислали осмотреть пекарню.
— Ну, пошли, — ответила вдова и захлопнула окошко лавки.
— Та-а-ак! — Марк обошел инсулу сзади и раскрыл табличку, делая пометки. — Мельница… Жернов под грубую муку. Стертый, но для работы сгодится. Года два-три протянет. Осел… Трехлетка, хозяйка?
— Четыре ему, — ответила вдова. — Хороший осел, крепкий. И телега вот. Заднее колесо починить надо. Обод стерся.
— Хорошо, — кивнул Марк. — Рабы есть?
— Два, — ответила та. — Эй вы! Сюда идите!
Два мужика с ошейниками встали перед Марком, глядя сквозь него. Такой пустой взгляд бывает только у рабов домородных, никогда воли не знавших. Из одежды на них — набедренные повязки. Волосы короткие, острижены неровно, клейма нет ни на ком. Видно, покорные.
— Этому лет двадцать? — спросил Марк, и вдова покрутила пальцами, изобразив, что где-то так. Марк ткнул стилом. — Зубы покажи!
Раб оскалился, и Марк пометил: зубы целые.
— Теперь ты!
Оскалился и второй раб. Но он существенно старше. Ему под сорок, а вместо зубов — сточенные пеньки. Слева зубов и вовсе половины нет.
— Второй раб старый, — пометил Марк.






