ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Наш современник попадает в тело юноши из бедного района Рима. На дворе 418 год. Империя висит на волоске, раздираемая нашествиями варваров и междоусобицами. Город, который только пришел в себя после нашествия готов Алариха, пытается вернуться к нормальной жизни. Сотни тысяч человек укрылись за высокими стенами, и большая их часть никогда не покидала пределов Рима. Неудивительно, ведь Рим - это и есть их мир.

Июльские календы, в год XII консульства императора Гонория и VIII консульства императора Феодосия (середина июля 418 года н. ) Сколько Марк себя помнил, он всегда хотел есть. Хотел есть утром, днем и вечером. И даже когда спал, видел один и тот же сон. Свежий, ароматный хлеб, кусок жареной свинины и кувшин неразбавленного вина. Он наполнял кубок рубиновой влагой, клал исходящее ароматом специй мясо на горячий еще хлеб и любовался, как прозрачный сок впитывается в воздушную мякоть. Не в ту серую дрянь, что выдают голытьбе от щедрот императора, а в нежнейшую, белоснежную выпечку, достойную епископа.

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Увы мне, грешному!

Вот снова подошло тесто, и он привычно формовал хлеб для выпечки. Четыре молниеносных надреза и на лопату их, в печь. Но тут в пекарню забежал Франк. Север погладил его по растрепавшимся вихрам и развел виновато руками. Угостить нечем. Он любил этого малыша. Ведь уличная рвань, а память такая, что иному пресвитеру впору. Целые куски Священного Писания наизусть повторяет, запоминая с первого раза и навсегда. И свою мать-грешницу мальчишки от дьяволицы Исиды отвратили. Север слышал, что крестилась она вслед за сыновьями.

— Нет пока хлеба, Франк, — пояснил он. — Дал бы тебе.

— Старший очнулся, — выпалил мальчишка. — Тебя зовет.

— Иду, — вмиг посерьезнел Север и повернулся к одному из рабов, тощему и длинному, как жердь германцу. — Куно, присмотришь за хлебами?

— Присмотрю, господин, — ответил тот. — Сколько лет работаю.

— Вернешься? — подняла на него робкий взгляд Децима. — Может, разделишь с нами ужин? Мой Онисим будет рад. Он любит тебя.

— Приду, — ответил Север, в сердце которого что-то предательски екнуло. — Я тоже люблю Онисима. Хороший мальчишка. Надо к Марку сходить.

— Передай, что я молюсь за него, — Децима опустила глаза к тесту, которое клала на весы.

— Тут нет честных церквей, — засопел Север. — В Риме одни отступники служат.

— Ты ошибаешься, — мягко поправила его Децима. — Я в церковь Пуденция хожу. Отец Филипп из старого римского рода. Его прапрадед погиб в гонениях августа Максимиана, а прадед родился в катакомбах. Они прятались там долгие месяцы. Сходи на проповедь, сам услышишь.

— Схожу, раз так, — просиял африканец. — Уж и не думал найти праведных в этом городе греха. Куно! Не подведи хозяйку. Я приду, проверю.

* * *

Марк, после сытного обеда вновь провалившийся в сон, открыл глаза, чуя, что кто-то сидит рядом. Смуглая скалящаяся морда, длинные, до плеч, волосы и густая борода, выглядевшая непривычно опрятно. Север.

— Очнулся? — весело спросил африканец, вновь царапнув ухо своим выговором. — Хозяйка Децима привет шлет. Она молится за тебя. Я пока сюда пришел, удивился даже. Тут за тебя столько людей молится, что ты того и гляди живым на небо вознесешься.

— Не хочу я на небо, — слабо улыбнулся Марк. — Я жить хочу. И чтобы мои близкие жили.

— Хочешь, я Захарию голову проломлю? — шепнул Север.

— Почему Захарию? — Марк резко открыл глаза и снова застонал. Боль опять пришла. — Я думал, это Либерий и Аника сделали.

— Да? — почесал затылок Север. — А я подумал, Захарий. Он хотел пекарню Децимы под себя взять.

— Вот проклятье, — Марк растянул в улыбке едва зажившие губы. — Еще и Захарий… Сколько хороших людей я обидел. Не нужно никому ничего проламывать. Загляни под кровать. Сундук видишь? Вытащи из него свиток.

— Ничего не понимаю, — удивился Север, развернув папирус. — Имена и цифры твои чудные.