ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Ах ты, оголец! — и Марфа влепила мне затрещину. Во рту появился солоноватый привкус крови, в ухе зазвенело. Щенок громко зарычал, шерсть на загривке встала дыбом. — Окстись, Марфа. Мальцу и так плохо, — мужик схватил женщину за руку, не дал ударить еще раз. — Видишь, дитё совсем. И пса не трогай, пусть будет. Хорошая собака еще никому не мешала. А пес добрым вырастет. Вон, лапы какие мощные. — Ты что, удумал их себе взять? — проворчала баба. — Да ни в жисть не пущу в свой дом чужих! — Ну не бросать же на верную смерть? — спокойно ответил мужик. — Да ты что, Никифор, окстись! Это же два лишних рта! — возмутилась тетка. — Глянь, пасть какая у псины, сколько жрать-то будет? Это сколько на него еды-то пойдет? На прокорм-то? — запричитала, было, она, но тут же сменила тон: — Хотя… лишние руки в хозяйстве пригодятся. Глядишь, на батраке сэкономим. — Ишь, куска хлеба пожалела… У тебя, жена, прям семеро по лавкам последний сухарь догрызают? Сама вон, тоже не голодаешь — в три руки не обхватишь, — Никифор нахмурился. — Надо покойницу на телегу погрузить, скоро село, там церковь — отпоют. Похороним по-людски. — Да зачем?! — взвизгнула Марфа. — Вон ейное платье какое богатое, продать можно! Да и сапожки, смотрю, чисто кожаные, хорошей выделки, тоже денег стоят. Давай бросим тут? Одёжу снимем и бросим? Волкам тоже надо что-то есть.

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Дед подставил под нее плечи и прохрипел:

— Федька, помогай…

Я выгреб мелкие камни, но отверстие было небольшим. Человек точно не пролезет. А дед у меня, хоть и жилистый старик, но долго не выдержит. Стер со лба пыль с потом и машинально вытер руку об одежду. Амулет блеснул из-под брезентовой накидки. Словно по наитию достал его. Цвет камня стал белым, пронзительным. Почувствовал невероятный прилив сил. Но думать об этом было некогда. Уперся руками-ногами в плиту и нажал еще раз. Камень скрипнул, потом качнулся…

— Федор, давай, налегай, — просипел дед. — Немного осталось. Ну-ка разом…

Мы навалились изо всех сил. Камень на моей шее сверкнул еще раз и огромная плита осыпалась с завала мелким щебнем, освободив застрявших старателей.

Первым вылез лопоухий Митроха и тут же помог своему напарнику, ухватив того за руки.

— Тише, не тяни, рука… — простонал Ефим.

Рану Ефиму обрабатывал я, пустив на перевязку воду из фляги. Перевязочным материалом стала рубаха самого Ефима. На первый взгляд, вроде ничего серьезного, перелома точно нет и кровь, вроде бы, остановили.

— Зверь воздух чует, давайте, поторопитесь, — Рукавишников не стал ждать, пока мы закончим перевязку, прошел вперед. — Да куда ж он понесся? Вверх-то? — услышали мы сердитые слова.

— Барин, а зверь правильно по камням скачет, — Ефим встал на ноги, оперся на Митроху здоровой рукой. — Там ход на верх, и нутро всей горы видно.

— Ага. Старый рудничный двор, — подтвердил Митроха. — Мы когда его первый раз увидели — прям обомлели. Только таких рудничных дворов не бывает. Я даже слов не найду, рассказать, что там.

— Не трать силы, — посоветовал дед. — Глаза есть — увидим сами.

Я, пока они перебрасывались репликами, успел довольно высоко подняться по скату. Волчок легко перепрыгивал с камня на камень, иногда останавливался и, поскуливая, поджидал меня.

— Идите за мной! — позвал остальных, увидев выход на следующий уровень прииска.

Ничего. Пологая площадка и стена. Но камень снова стал теплым. Я достал его и, держа на весу, как маятник, поводил по сторонам рукой. Когда отводил руку вправо, свет становился ярким и точно таким же, как у золотистой охры, которую принес из ущелья.

Сделал шаг, другой и обнаружил свет — пока еще не четкий, рассеянный, но уже солнечный свет.

— Сюда! — крикнул спутникам. — Тут выход!

Подождав, пока они закончат подъем, пошел первым. С каждым шагом коридор становился шире, свод поднимался выше. Еще поворот — и солнце.

Тут же отпрянул назад. Глазам, за время, проведенное под землей, было больно смотреть на дневной свет.

Подошли старатели и Рукавишников. Дед устало опустился на пыльный пол тоннеля. Та плита оказалась для старика непосильной нагрузкой. Он не мог сфокусировать взгляд, половина его лица оплыла.