Она зачерпнула из Волги ладонью, вода казалась в ночи чёрной, и провела Хомякову по лбу, по щеке, снимая песок. Немец вешал ракету, мы замирали, ракета гасла, она мыла дальше.
Беленький стоял чуть в стороне спиной к нам лицом к реке за весь вечер ни одной остроты. Я подошёл, встал рядом. Вода плескала о берег тихо, домовито, будто и нет никакой войны, будто это Волга у нормального села, и вот-вот заорёт петух.
— Аркадий!
— Товарищ младший лейтенант, — сказал он, не оборачиваясь, — какая же это широкая река. Я в ней ни разу не купался. Всё рядом, а не купался. Смешно.
— Искупаешься. С того берега вернёмся, искупаешься.
Он повернул голову, в темноте не разобрать лица.
— Вы верите, что вернёмся?
Я знал, что вернёмся, знал даже когда.
— Верю.
Степан Лукич сидел на корточках у воды чуть поодаль и мыл руки, яростно оттирая мазут, который не отмывался все двадцать лет, проведённые у станка, и который не ототрётся уже никогда, но он всё равно тёр.
— Лукич, — я подсел к нему. — Ты чего?
— Руки грязные, командир, — он не поднял головы. — На тот берег с грязными руками неловко.
Из рабочего отряда в пятнадцать человек, когда мы вышли к его баррикаде, теперь не осталось совсем никого. Последнего убитого, безымянного для меня, но не для Лукича, срезали сегодня днём. Сейчас Лукич уходил один со всей предзаводской площадки, один из своей артели, с которой ещё в тридцатом ставил эти корпуса.
— Ты своих вписал Дорохову? — спросил я. — Всех до одного?
— Всех, — он наконец поднял на меня мокрые глаза, но не от слёз, от воды, он умывался. — Гаврилу, Николу, Тишку молодого, Пал Палыча, Настасью… Всех, командир, Дорохов записал, я проверил по буквам. Пусть знают, что подступ к заводу не сам себя оборонял, что люди стояли насмерть.
Я кивнул.
— Ты вот что, — он вытер руки о штаны, встал. — Ты за меня на том берегу словечко замолви, чтоб мне обратно. Меня, может, по годам в тыл спишут, немолодой уже, а я в тыл не хочу, мне без завода незачем. Понял, командир? Верни меня, как сам вернёшься.
— Верну, — сказал я и не соврал. Знал, что верну, и знал, чем это кончится, но не сказал второго.
Яму выкопали широкую, на двоих, но неглубокую, вода стояла близко, снизу подступала, чёрная, стеклянистая. Положили Хомякова, рядом Ерёмина, Дорохов раскрыл книгу. Светить нельзя было, он писал наощупь, крупно, и я знал, что утром эти строки поедут одна на другую так, что и не разберёшь. Вписал сначала Ерёмина, постоял, вздохнул.
— Хомяков, — сказал Дорохов вслух. — Сержант с Чира. Убит миной у воды. Погребён на правом берегу под обрывом без гроба, без салюта. Число проставлю на том берегу.
Песок ложился глухо, без звука. Копылов сверху притоптал сапогом, чтоб не растащило волной, стянул с себя пилотку, постоял.






