Она не обвиняла, говорила это как утешение, что я не виноват, что кто ж мог знать, откуда немец ударит, война, командир, тут никто не угадает.
Никто не угадает, а я угадал, в том и крылась вся моя вина. Я угадал про запад и потому отправил их на север, прочёл главный удар и линию удержал, а Хомякова этим убил. Оставь я его в центральном блиндаже, под бетоном, в подвале, где воняло гангреной и капало с трубы, он дожил бы до ночи, может, до лодки, а может, и до стола за Волгой. Гангрена дала бы ему ещё сутки, а мой верный расчёт не дал и часа.
— Зря не отправит, — повторил я тихо.
— Что, командир?
— Ничего.
Дорохов спустился по осыпи, снял каску, постоял над Хомяковым. Потом достал из-за пазухи ротную книгу, огрызок карандаша, послюнил.
— Хомяков, — сказал он. — Имя-отчество запамятовал. Григорьич он?
— Григорьич, — сказала Катя.
Дорохов вписал. Строчкой ниже Ерёмина, а ещё ниже Тюрина и молодого из заслона, фамилии которого я не знал. Карандаш царапал бумагу, и это единственное звучало тут к месту: старик, вписывающий мёртвых в книгу.
— Ты не казнись, командир, — сказал Дорохов, не поднимая головы от книги. — Ты запад удержал. Не удержи ты запад, нас бы всех тут, на песке, рядком положили. Ты роту спас.
— Спас, — повторил я, глядя на Хомякова, на белое небо в его открытых глазах. И не мог им сказать, ни Дорохову, ни Кате, что роту я спас именно тем, чем убил Хомякова, что это одно и то же решение, единственно верное. Что нет второй, отдельной, неправильной вины, за которую можно повиниться и легче станет, есть только эта, сросшаяся: я всё сделал правильно, и вот он лежит.
Вина не крикнула, вошла тихо и глубоко под тот самый гвоздь, и легла там. Я понял, что теперь она там и останется, а мне придётся носить её молча, потому что объяснить её нельзя.
Митрич пришёл в сумерках, скатился под обрыв, увидел плащ-палатки у воды, снял картуз.
— Опоздал, — сказал он. — Я лодку с полудня держал, да днём к затону не пройти было, немец берег стриг… — он осёкся, глядя на Хомякова. — Этих ночью бы… Этих бы я первыми…
— Знаю, Митрич.
Он потоптался, потом вспомнил, зачем шёл, полез за пазуху, вытащил бумагу, сложенную вчетверо, влажную от пота.
— От полковника, — сказал он. — Горохов велел в руки. Приказ.
Я развернул. В сумерках буквы плыли, я поднёс к глазам. Читал медленно.
Остаткам роты сдать рубеж заслону, с темнотой переправиться на левый берег. Роту вывести за Волгу на переформирование.
Вот оно, то, чего мы ждали, то, о чём молил Хомяков вчера: переправа, левый берег, Волга за спиной не как стена, а как дорога, пришло сегодня к ночи.
Я стоял с приказом в руке и смотрел на реку. Широкая, чёрная, она тихо плескала волны на песок. Ночью она нас пропустит, всех живых, рота уйдёт за Волгу.






