ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Кончина в наше время, второе рождение в 1942-м. Ты — младший лейтенант, и скоро Сталинград покажет, что такое настоящий ужас. Вдруг один человек способен переломить историю? Сталинград - 2 Сергей Сорокин Кончина в наше время, второе рождение в 1942-м. Ты — младший лейтенант, и скоро Сталинград покажет, что такое настоящий ужас. Вдруг один человек способен переломить историю? ==================== Глава 1. Второй день Первым проснулся не я, радио. Немецкий репродуктор за литейным складом захрипел, откашлялся и заговорил по-русски женским голосом, записанным на пластинку, с той жирной, сытой ласковостью, от которой сводило зубы. «Ру-усские солдаты! Ваше командование бросило вас, Волга у вас за спиной. Пе-ре-ходите…» — Опять эта девка! — сказал Беленький из темноты, не открывая глаз. — Третье утро подряд одно и то же, хоть бы репертуар сменили. Я к ней привыкать начинаю, товарищ младший лейтенант, нехорошо это. Я лежал на бетоне у станины токарного и смотрел вверх. Крыши над мастерской не было, её разнесло вчера. Сквозь рваные фермы проглядывало серое небо без солнца, и в этом небе стояла тишина, от которой хотелось выть. Тело знало эту тишину и подобралось само. Перед большим ударом всегда так: воздух густеет, звуки словно проходят сквозь воду. — Дорохов, — позвал я тихо. — Чем занимаешься? — Пишу, — отозвался старшина от угла, где мигала гильза-коптилка. — Ночью схоронили двоих из рабочих, Гаврилу и Николу, в книгу занёс. Патронов по обойме, где по две на винтовку, гранаты счит

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Она не обвиняла, говорила это как утешение, что я не виноват, что кто ж мог знать, откуда немец ударит, война, командир, тут никто не угадает.

Никто не угадает, а я угадал, в том и крылась вся моя вина. Я угадал про запад и потому отправил их на север, прочёл главный удар и линию удержал, а Хомякова этим убил. Оставь я его в центральном блиндаже, под бетоном, в подвале, где воняло гангреной и капало с трубы, он дожил бы до ночи, может, до лодки, а может, и до стола за Волгой. Гангрена дала бы ему ещё сутки, а мой верный расчёт не дал и часа.

— Зря не отправит, — повторил я тихо.

— Что, командир?

— Ничего.

Дорохов спустился по осыпи, снял каску, постоял над Хомяковым. Потом достал из-за пазухи ротную книгу, огрызок карандаша, послюнил.

— Хомяков, — сказал он. — Имя-отчество запамятовал. Григорьич он?

— Григорьич, — сказала Катя.

Дорохов вписал. Строчкой ниже Ерёмина, а ещё ниже Тюрина и молодого из заслона, фамилии которого я не знал. Карандаш царапал бумагу, и это единственное звучало тут к месту: старик, вписывающий мёртвых в книгу.

— Ты не казнись, командир, — сказал Дорохов, не поднимая головы от книги. — Ты запад удержал. Не удержи ты запад, нас бы всех тут, на песке, рядком положили. Ты роту спас.

— Спас, — повторил я, глядя на Хомякова, на белое небо в его открытых глазах. И не мог им сказать, ни Дорохову, ни Кате, что роту я спас именно тем, чем убил Хомякова, что это одно и то же решение, единственно верное. Что нет второй, отдельной, неправильной вины, за которую можно повиниться и легче станет, есть только эта, сросшаяся: я всё сделал правильно, и вот он лежит.

Вина не крикнула, вошла тихо и глубоко под тот самый гвоздь, и легла там. Я понял, что теперь она там и останется, а мне придётся носить её молча, потому что объяснить её нельзя.

Митрич пришёл в сумерках, скатился под обрыв, увидел плащ-палатки у воды, снял картуз.

— Опоздал, — сказал он. — Я лодку с полудня держал, да днём к затону не пройти было, немец берег стриг… — он осёкся, глядя на Хомякова. — Этих ночью бы… Этих бы я первыми…

— Знаю, Митрич.

Он потоптался, потом вспомнил, зачем шёл, полез за пазуху, вытащил бумагу, сложенную вчетверо, влажную от пота.

— От полковника, — сказал он. — Горохов велел в руки. Приказ.

Я развернул. В сумерках буквы плыли, я поднёс к глазам. Читал медленно.

Остаткам роты сдать рубеж заслону, с темнотой переправиться на левый берег. Роту вывести за Волгу на переформирование.

Вот оно, то, чего мы ждали, то, о чём молил Хомяков вчера: переправа, левый берег, Волга за спиной не как стена, а как дорога, пришло сегодня к ночи.

Я стоял с приказом в руке и смотрел на реку. Широкая, чёрная, она тихо плескала волны на песок. Ночью она нас пропустит, всех живых, рота уйдёт за Волгу.