А Хомяков лежал на песке лицом в темнеющее небо и не переправлялся никуда, хотя так ждал этого.
— Митрич, — сказал я, и голос сел. — Лодка на сколько человек?
— На восьмерых зараз. Ходками. Раненых и баб первыми, — сказал он.
— Баб тут нет, — решительно сказала Катя. — Только красноармейцы.
Митрич вскоре повёз через Волгу первую партию из раненых и заводчан-ополченцев. От них на этом берегу остался только Степан Лукич. Я обвёл глазами своих живых, тех, кого через эту воду проведу, потому что верно прочёл немца, потом тех, кого через неё уже не проведу никогда.
Как я теперь их всех посажу в эту лодку и оттолкнусь от берега, на котором остаются Хомяков и Ерёмин?
----------
Глава 4. Тот берег
Хомяков лежал на песке лицом к воде, будто хотел напиться, и я не мог заставить себя перевернуть его. Рядом положили Ерёмина.
Тьма стояла густая, речная. Почти полная луна за дымом пожаров была мутным пятном и воды не высвечивала. Обрыв над нами чёрной стеной резал небо, и только оттуда, с бугров, где сидел немец, изредка всплывал бледный горб света, ракета, и тогда всё делалось плоским, как на старой фотографии. Хомяков в этом свете казался серым, а песок под ним чёрным от того, что из него натекло.
— Командир, — Дорохов присел рядом на корточки, ротная книга под мышкой, обёрнутая в клеёнку. — Не увезём мы их.
— Знаю.
— Лодка восьмерых берёт. Мёртвых Митрич не повезёт и правильно сделает, потом за ними придём.
Не придём. Я это знал так же ясно, как знал, что через две с лишним недели нас вернут обратно в этот же огонь, и молчал про то, и про это. Дорохов ждал ответа, и я кивнул. Кивок дался тяжелее, чем иное решение под миной.
— Давай копать, — сказал я. — Тут, под обрывом, неглубоко, чтобы успеть до второй ходки.
Копали руками и одной лопаткой Гуськова, мокрый тяжёлый песок лип к пальцам и оседал обратно. Гуськов копал, стоя на колене, «Максим» свой положил рядом. Он всё таскал за собой этот пулемёт без ленты, как будто в нём ещё было что-то, кроме железа.
— Игнат, — позвал я. — Черных, помоги.
Черных подошёл беззвучно, как всегда, снял с плеча винтовку, встал на колени и молча стал грести песок ладонями рядом с Гуськовым. Он вообще за весь вечер сказал всего два слова.
Катя стояла над мертвыми и держала в руках пилотку Хомякова, санитарная сумка висела у неё через плечо почти пустая, бинты закончились ещё днём. Она не плакала, лицо было спокойное, сосредоточенное, как у человека, который считает в уме и старается не сбиться.
— Катя!
— Я слышу, товарищ младший лейтенант.
— Отойди к воде, скоро лодка вернётся.
— Я их умою, — сказала она. — Им в песок нельзя с такими лицами, а Хомяков вообще с Чира, у них там степь, чисто.
Спорить я не стал.






