ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Кончина в наше время, второе рождение в 1942-м. Ты — младший лейтенант, и скоро Сталинград покажет, что такое настоящий ужас. Вдруг один человек способен переломить историю? Сталинград - 2 Сергей Сорокин Кончина в наше время, второе рождение в 1942-м. Ты — младший лейтенант, и скоро Сталинград покажет, что такое настоящий ужас. Вдруг один человек способен переломить историю? ==================== Глава 1. Второй день Первым проснулся не я, радио. Немецкий репродуктор за литейным складом захрипел, откашлялся и заговорил по-русски женским голосом, записанным на пластинку, с той жирной, сытой ласковостью, от которой сводило зубы. «Ру-усские солдаты! Ваше командование бросило вас, Волга у вас за спиной. Пе-ре-ходите…» — Опять эта девка! — сказал Беленький из темноты, не открывая глаз. — Третье утро подряд одно и то же, хоть бы репертуар сменили. Я к ней привыкать начинаю, товарищ младший лейтенант, нехорошо это. Я лежал на бетоне у станины токарного и смотрел вверх. Крыши над мастерской не было, её разнесло вчера. Сквозь рваные фермы проглядывало серое небо без солнца, и в этом небе стояла тишина, от которой хотелось выть. Тело знало эту тишину и подобралось само. Перед большим ударом всегда так: воздух густеет, звуки словно проходят сквозь воду. — Дорохов, — позвал я тихо. — Чем занимаешься? — Пишу, — отозвался старшина от угла, где мигала гильза-коптилка. — Ночью схоронили двоих из рабочих, Гаврилу и Николу, в книгу занёс. Патронов по обойме, где по две на винтовку, гранаты счит

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Валя, контуженная, глухая на одно ухо, стояла рядом и смотрела на всех по очереди, читала по губам, кто что, и когда Копылов снял пилотку, она сняла тоже.

Из темноты по воде пришёл всплеск весла, ровный, осторожный.

— Митрич, — сказал Дорохов.

Лодка выплыла из ничего. Сначала появился звук, потом чёрное на чёрном, и прорисовалась сгорбленная фигура на корме, гребущая одним веслом с борта на борт, по-браконьерски, без плеска.

— Живые есть? — спросил Митрич тихо. — Или я уже к мертвецам приплыл?

— Есть, — сказал я. — Восьмерых бери.

Старая просмоленная плоскодонка, воняющая рыбой и дёгтем, ткнулась носом в песок. На вёслах сам Митрич, связной Горохова.

— Раненых и медика первыми, — сказал он. — Кто плавать не умеет, на середину, ко мне ближе, чтоб не дёргались, а то перевернёмся, тогда никто не доплывёт, течение тут убивает быстрей немца. Ну, кто не умеет?

Повисло молчание.

— Я не умею, — наконец сказал Гуськов.

— И я, — признался Степан Лукич. — Отродясь не умел.

— В середину оба. Куда пулемёт прёшь?

— Он со мной, — набычился Гуськов.

— Да пустой же, толку от него!

— Со мной.

Митрич глянул на меня, я кивнул, мол, пусть.

Грузились в темноте, наощупь, за плечо, за руку. Валю посадил сам. Она испуганно вцепилась в борт обеими руками, глаза круглые; контуженным вода страшна вдвойне, у них земля и так под ногами ходит. Потом Катю, того нашего ходячего раненого, Гладышева. Особист полез неловко, положив одну руку на грудь с левой стороны, там у него под гимнастёркой лежало письмо Зотова, зашитое в клеёнку, и он его берёг, как рану. За ним Черных, Дорохов с книгой, Лукич. Гуськов уселся с «Максимом» в обнимку.

— Восемь, — сказал Митрич. — А ты, командир?

— Третьей ходкой, с заслоном пока хочу проститься.

Сафронов вышел из темноты с тремя своими и с ручным пулемётом, они оставались держать этот берег, пока мы не переправимся на тот.

— Ну, Алексей, бывай, — сказал Сафронов, пожимая руку. Мы с ним и суток не были знакомы, а он уже звал меня запросто, будто старого знакомого. — Иди с богом, за нас не беспокойся. Мы пошумим тут до утра, чтоб немец думал, будто здесь целая дивизия.

— А сам когда?

— Как прикажут, — он усмехнулся, я это услышал, не увидел. — Может, следующей лодкой, может, никакой. Ты в книгу-то… — он кивнул на плоскодонку, где сидел Дорохов. — Ты вели старшине, чтоб и нас вписал, если что. Не для наградного, чтоб числились.

— Впишет.

Митрич оттолкнулся веслом, лодка отошла от берега, села глубже, черпнула бортом, выправилась. Восемь спин, восемь затылков поглотила темнота, и последнее, что я различил, ствол «Максима» Гуськова, торчащий в небо.