Валя, контуженная, глухая на одно ухо, стояла рядом и смотрела на всех по очереди, читала по губам, кто что, и когда Копылов снял пилотку, она сняла тоже.
Из темноты по воде пришёл всплеск весла, ровный, осторожный.
— Митрич, — сказал Дорохов.
Лодка выплыла из ничего. Сначала появился звук, потом чёрное на чёрном, и прорисовалась сгорбленная фигура на корме, гребущая одним веслом с борта на борт, по-браконьерски, без плеска.
— Живые есть? — спросил Митрич тихо. — Или я уже к мертвецам приплыл?
— Есть, — сказал я. — Восьмерых бери.
Старая просмоленная плоскодонка, воняющая рыбой и дёгтем, ткнулась носом в песок. На вёслах сам Митрич, связной Горохова.
— Раненых и медика первыми, — сказал он. — Кто плавать не умеет, на середину, ко мне ближе, чтоб не дёргались, а то перевернёмся, тогда никто не доплывёт, течение тут убивает быстрей немца. Ну, кто не умеет?
Повисло молчание.
— Я не умею, — наконец сказал Гуськов.
— И я, — признался Степан Лукич. — Отродясь не умел.
— В середину оба. Куда пулемёт прёшь?
— Он со мной, — набычился Гуськов.
— Да пустой же, толку от него!
— Со мной.
Митрич глянул на меня, я кивнул, мол, пусть.
Грузились в темноте, наощупь, за плечо, за руку. Валю посадил сам. Она испуганно вцепилась в борт обеими руками, глаза круглые; контуженным вода страшна вдвойне, у них земля и так под ногами ходит. Потом Катю, того нашего ходячего раненого, Гладышева. Особист полез неловко, положив одну руку на грудь с левой стороны, там у него под гимнастёркой лежало письмо Зотова, зашитое в клеёнку, и он его берёг, как рану. За ним Черных, Дорохов с книгой, Лукич. Гуськов уселся с «Максимом» в обнимку.
— Восемь, — сказал Митрич. — А ты, командир?
— Третьей ходкой, с заслоном пока хочу проститься.
Сафронов вышел из темноты с тремя своими и с ручным пулемётом, они оставались держать этот берег, пока мы не переправимся на тот.
— Ну, Алексей, бывай, — сказал Сафронов, пожимая руку. Мы с ним и суток не были знакомы, а он уже звал меня запросто, будто старого знакомого. — Иди с богом, за нас не беспокойся. Мы пошумим тут до утра, чтоб немец думал, будто здесь целая дивизия.
— А сам когда?
— Как прикажут, — он усмехнулся, я это услышал, не увидел. — Может, следующей лодкой, может, никакой. Ты в книгу-то… — он кивнул на плоскодонку, где сидел Дорохов. — Ты вели старшине, чтоб и нас вписал, если что. Не для наградного, чтоб числились.
— Впишет.
Митрич оттолкнулся веслом, лодка отошла от берега, села глубже, черпнула бортом, выправилась. Восемь спин, восемь затылков поглотила темнота, и последнее, что я различил, ствол «Максима» Гуськова, торчащий в небо.






